Я никогда не думала, что найти отца может быть так сложно. Честно говоря, я вообще о нём не думала: зачем, если его нет и никогда не было рядом? Да и что хорошего я могу о нём подумать, если он бросил маму, пока она была беременна? Разве порядочный человек мог бы так поступить? Мне раньше казалось, что легко судить людей по их поступкам. Но теперь я ищу человека, о котором почти ничего не знаю, и больше не думаю, что он был так плох, как я считала. А чтобы его найти, мне нужно переворошить мамино прошлое. Содержит нецензурную брань.
Меня зовут Вика Лебедева, мне восемнадцать лет (но в этом году уже будет девятнадцать!) и у меня нет отчества. Когда я знакомлюсь с кем-то, я всегда вспоминаю тот фильм: «Бонд, Джеймс Бонд».
У большинства детей есть мама и папа, а у меня всегда была только мама, и это потому, что в свидетельстве о рождении вместо имени отца у меня стоит прочерк. Нет, это не совсем так, у меня был ещё отчим (впрочем, почему «был», он и есть, с ним ничего не случилось) – дядя Боря, они с мамой поженились, когда мне было года четыре, и развелись, когда мне исполнилось двенадцать.
В школе я говорила, что когда вырасту, стану Верой Борисовной, но мама сказала, что нет. Я спрашивала, почему у других детей из моего класса есть папы, а у меня отчим, я пыталась понять, в чём разница. И ещё почему у других детей, у которых нет ни папы, ни отчима, всё-таки есть отчество, а у меня отчества нет, но мама только отвечала: «так бывает».
Нет, снова не то. Мысли путаются, и мне сложно говорить. А всё потому, что моя мама вчера умерла. У неё была аневризма где-то в голове, это выяснилось не так давно. Началось с того, что у мамы стала сильно болеть голова, и она падала в обмороки, а потом вот выяснилось. Врачи говорили, что она может прожить ещё и год, и десять, но она прожила всего пять месяцев после того, как об этом узнала. Вчера она просто ушла на работу, как всегда, а потом мне позвонил дядя Боря и сказал, что мамы больше нет.
Это я потом узнала, что маме стало плохо, когда она пошла в туалет, и её нашла клиентка. Клиентка вызвала скорую, и позвонила дяде Боре, потому что оказалось, что это какая-то его знакомая. Маму увезли в больницу, и в больнице её не стало. Я до сих пор не могу в это поверить.
Я всё думаю, не связано ли это с тем звонком? Накануне вечером я услышала, как мама смеётся на кухне. Я поняла, что она разговаривает по телефону, но никак не могла понять с кем. Просто я никогда не слышала, чтобы она смеялась таким смехом. Не могу описать каким «таким» – красивым. Так не разговаривают с подругами, и тем более, с клиентами. И с бабушкой она не могла так смеяться – никогда она с ней так не говорила. Мама сразу мрачнела, когда бабушка начинала ей что-то выговаривать.
Я вошла на кухню когда она уже закончила разговор. Она что-то мурлыкала себе под нос, и я остановилась в дверях.
– Мам, кто звонил?
– Твой отец.
В этот момент мир перевернулся. Не то, чтобы я думала, будто он умер, или что-то такое, я думала, конечно, о нём, но думала как-то абстрактно: ведь он мог быть из другого города, например, или даже из другой страны, или его могло вообще не быть. Не в смысле не быть среди живых, мне сложно это сформулировать, это не про смерть. Его могло бы вообще не быть, в смысле – не быть как живого человека. Как человека в моей, ну, или в маминой жизни. Что-то вроде донора спермы: физически он как бы есть, но как личность – нет, как-то так. Одна клетка – это же не весь человек.
А оказалось, что он есть, он жив и даже живёт в Москве.
– Как его зовут?
– Олег.
– А фамилия?
– Смирнов.
И она о нём говорила. Она о нём говорила!
Я спрашивала у мамы об отце и раньше, но дядя Боря хмурился, и она замолкала. Или переводила тему. Или отвечала что-то очень расплывчатое, например, что «он желает нам счастья, но жить с нами не может» – как это, я не очень понимала, а потом и перестала стараться понять.
Мама никогда мне не рассказывала о нём: высокий он или нет, толстый или худой, любит он суп или картошку, где он живёт, кем работает – ничего такого. Вот почему, наверное, я не думала о нём, как о живом человеке.
– Получается, я должна была бы быть Викторией Олеговной Смирновой?
– Получается, да.
Я села. Нет, моя фамилия мне нравилась больше. На миг я даже подумала: хорошо, что я не Смирнова. Но у меня, оказывается, могла бы быть другая фамилия. И могло бы быть отчество. Вот это да.
На кухне горел только нижний свет: лампочка над столом и вытяжка над плитой. Но даже при таком освещении я видела, что делается с моей мамой. Она как-то вдруг помолодела, заулыбалась и будто сама светилась изнутри, как лампочка.
– Расскажи! – потребовала я.
Она села напротив, глубоко вдохнула и начала рассказывать.
– Мы познакомились, когда учились на четвёртом курсе, только учились в разных институтах. Мы встречались, где-то с год. Это, знаешь, были такие отношения, когда ты просто не думаешь о будущем, тебе хорошо – и всё. А потом я узнала, что беременна. Беременна тобой. Это был уже самый конец пятого курса, накануне выпускных экзаменов. Вот вроде самое время, чтобы пожениться, но, как ты выражаешься, что-то пошло не так.
Она улыбнулась. Почему она улыбнулась?
– А почему вы не поженились?
Мама вздохнула, тяжело так вздохнула. Она обычно так вздыхала, когда я не поняла про домашку, или нужно было объяснять мне математику.
