Только тут Кан понял, что над ним посмеялись, он отодвинул в сторону сосуд для курения опиума, рванулся вперед и столкнул капитана Хюйена в воду. Волны накрыли Хюйена, он вынырнул и с трудом, в намокшей одежде, поплыл к берегу. Грубость Кана привела его в бешенство, он не мог простить себе, что удар застал его врасплох. Если бы он был более ловким, он увернулся бы и не наглотался соленой воды. Хорошо, еще легко отделался. Хюйен считал себя оскорбленным. Ведь Кан унизил его на глазах первой дамы государства! И его не миновала участь других верных слуг правителя! С тех пор Хюйен затаил злобу против Кана. Когда был свергнут Дьем и население Хюэ потребовало, чтобы Кан был четвертован, капитан Хюйен тут же встал на сторону генерала Зыонг Ван Миня — против Кана. Он рассказывал всем подряд о том, как этот Кан измывался над ним, как он жестоко обращался с его семьей, как сбросил его в море, предварительно надавав пощечин. Хюйен придумал историю о том, как его младший брат якобы поймал красивую птицу, с которой не хотел расставаться ни за какие деньги, а Кан заставил его продать ему эту птицу всего за один пиастр! Продавать было ни к чему, не продать — страшно, унести домой — еще страшней. Хюйен называл Кана эксплуататором, диктатором, подлым трусом…
Благодаря умению льстить и выкручиваться из любой ситуации, а также благодаря тому, что он без сожаления менял хозяев, Хюйен и при американцах сохранил свой чин и даже кое-что выгадал: теперь ему стали давать еще и новые поручения. Особое наслаждение доставляло ему истребление патриотов, независимо от того, к каким слоям общества они принадлежали, он испытывал садистское наслаждение, истязая людей, главным образом семьи подпольщиков, попавших в его лапы, он испытывал странное чувство — нечто вроде классового реванша. То же самое было и в истории с Тхюи. Он сознательно изуродовал ей жизнь, действовал жестоко и беспощадно. Хюйен знал о том, что случилось с родителями девочки, и у него созрел дьявольский план — он изведет весь род этих коммунистов до последнего колена!
Вечером он явится в дом к Тхюи… Вооруженный до зубов, на своей личной машине. Не умеешь пользоваться моментом — считай, прожил впустую. Эти вьетконговцы начинают уничтожать стратегические деревни[4] даже в близлежащих районах. Надо снова загнать их за колючую проволоку, надо показать им почем фунт лиха! Они подбираются к городским предместьям, не сегодня-завтра окажутся и в городах. Их всех надо уничтожать, всех до единого! Он им покажет! Ни один не уйдет живым! Пощады не будет ни старикам, ни детям! Если их не уничтожить — они уничтожат тебя. Ну погодите!
Он стиснул зубы и дал газ… Машина промчалась сквозь раскрытые стальные ворота и выехала на шоссе.
Кроме многочисленных тюрем в селах и городах, на равнинах и в лесах и на островах, в море, Кан устроил подземную тюрьму прямо на территории своей резиденции. В ней держали почти исключительно женщин, были там и дети. Заключенным давали по две щепотки риса в день, который бросали через решетку. Рис шлепался в никогда не просыхавшую жижу, натекавшую из неисправного канализационного стока, там же разлагались трупы, которые подолгу не убирались. Терзаемые страшным голодом, женщины съели не только все свои лохмотья, но и брошенные неизвестно кем и когда старые мешки — и остались в одном белье.
Хюйен был назначен сюда, как только закончилось строительство этой подземной тюрьмы. Подчиняясь приказу своего шефа, он рьяно охотился за патриотами, самолично пытал арестованных, случалось ему и закапывать людей заживо. С шайкой таких же, увешанных оружием, оголтелых головорезов — на манер гитлеровских карателей — он врывался среди ночи в чужие дома, по его приказу арестованных связывали и, не обращая внимания на надрывный плач детишек, заталкивали в машину. Лицо Хюйена оставалось бесстрастным, словно железная маска, — настолько привычными стали для него эти сцены. Он с наслаждением мучил людей, которых арестовывал. Оказывается, у жителей пятой зоны кровь такого же алого цвета, как и у жителей Хюэ, и все они призывали одинаковые проклятья на его голову. Но эти проклятья ничуть не трогали его. Хотя один случай — на его взгляд, нетипичный — все-таки омрачил его жизнь.
