На третий день, хорошенько все обдумав, Тхюи решила истратить имевшиеся у нее пятьдесят пиастров и купить пару ведер, чтобы таскать воду по найму. Она уже успокоилась. Нужно заново налаживать жизнь. Бессмысленно продолжать бродить по улицам, когда ноги подкашиваются от усталости и в животе урчит от голода, — ни еда ни одежда не свалятся на тебя с неба… Горе и обида, которые пришлось пережить Тхюи, не сломили ее, хотя вычеркнуть из памяти то, что пережито, невозможно. Разве можно забыть то, что произошло с нею в доме капитана Хюйеиа, разве можно забыть, как обошлась с нею мадам Жаклин? Но самое тяжелое — это все-таки та ночь, когда в их дом ворвались полицейские, которые избили, а потом куда-то уволокли мать. Малыш Ты надрывно кричал… Тхюи никогда не забудет этого крика, не забудет, как она сама с плачем кинулась за матерью, не забудет и горестный, душераздирающий голос матери, растворившийся во мраке ночи.
Тхюи часто вспоминала, как мать рассказывала ей сказку о Там и Кам[18]. Она больше не плакала, не думала о своей горькой участи, как это было в те дни, когда ее навещал Кхиет. Теперь она думала об отце, матери, брате, а не о себе. И вообще теперь на ее глазах редко можно было увидеть слезы. О если бы появился добрый волшебник из сказки о Там и Кам! Он научил бы ее уму-разуму, помог выбраться из беды! Но добрый волшебник приходил к ней лишь в сладких сновидениях. Когда она просыпалась, его уже не было, и перед глазами Тхюи снова вставала жестокая действительность. Волшебник исчезал, забыв дать полезные наставления…
Целыми днями она крутилась возле общественного колодца. За два ведра воды — один пиастр. Вставая на рассвете и допоздна разнося воду, Тхюи зарабатывала от восемнадцати до двадцати пиастров в день. Этого хватило бы на то, чтобы прокормиться и приобрести себе кое-какую одежонку. Но Тхюи решила, что прежде всего она должна оплатить занятия Ты, купить ему книжки и тетрадки, что Ты ни в коем случае не должен испытывать лишения, недоедать и ходить оборванцем. Просыпаясь по утрам, она видела, что Ты со своими тетрадками уже уселся под электрическим фонарем возле дороги. Взяв ведра, Тхюи уходила, не забыв купить и оставить для брата горяченькую булочку. В полдень брат и сестра встречались на рынке Кон, устраивались в тени возле какой-нибудь лавчонки и ели то, что приносила с собой Тхюи. Иногда она покупала рис и просила тетушку Нам сварить его, иногда брат и сестра заходили в крошечную харчевню тетушки Нам позади рынка — стол со стульями под навесом из оцинкованного железа, — покупали порцию еды на двоих. Это была одна из тех харчевен, в которые обычно забегают рикши, если у них нет возможности пообедать дома. За шесть пиастров в харчевенке тетушки Нам можно было поесть не хуже, чем в общественных столовых Хюэ, к тому же продукты у нее всегда были свежие, как утверждали завсегдатаи.
В те дни, когда ей удавалось заработать больше, чем обычно, Тхюи покупала для брата конфеты из арахиса, сваренные на патоке, и они ели эти конфеты с хрустящим поджаристым белым хлебом. А иногда она покупала душистые, испеченные на углях початки кукурузы.
Вечером брат и сестра устраивались на ночлег прямо на улице. Они расстилали свои циновки и одеяла возле дома номер восемнадцать по улице Хунг Выонг. В этом доме была мастерская, где изготовляли рекламные объявления. Хозяева — художник и его жена, — по-видимому, не собирались прогонять Тхюи с братом и делали вид, что не замечают их. Однако хозяева соседних домов имели обыкновение на ночь обильно поливать водой тротуар перед домом: это был самый лучший способ лишить ночлега таких бездомных, как Тхюи с братом.
На смену утомительному дню приходил сон, а во сне грезилось несбыточное. Иногда Тхюи просыпалась от тяжелого топота, полицейских свистков, голосов лоточников, раздававшихся то где-то совсем рядом, то в отдалении, иногда ее будил чей-то громкий крик или детский плач, жалобный и сонный.
