Он повторял это снова и снова, и с каждым разом слова все глубже заседали в сердце. Пока я наконец не впустил их.
Я шла по чересчур ярким коридорам, освещенным, как в полдень, несмотря на то что было уже около полуночи. В больницах день и ночь никак не различались, что было вполне уместно, подумала я. И для людей, чьи любимые лежали в этих стенах, тоже не было никакой разницы, день сейчас или ночь. Часы сливались, прерываясь новостями – хорошими или плохими, – которые меняли ход следующих нескольких часов. Или всей жизни.
– Ты нам что-нибудь сыграешь, Вайолет? – поинтересовался один из медбратьев, когда я проходила мимо, крепко сжимая гитарный футляр Миллера.
– Ты заслуживаешь лучшего, Эрик, – пошутила я.
Он рассмеялся, а я продолжила свой путь до конца коридора, в палату Миллера. Маргарита, дежурная медсестра, встретила меня теплой улыбкой.
– Уже поздно, – сказала она. – Завтра важный день.
– Я надолго его не задержу. Но у нас запланирован урок игры на гитаре. Не могу пропустить.
– Не сомневаюсь, – усмехнулась она. – Повеселитесь. Но не слишком.
Я улыбнулась, хотя в груди у меня все сжалось. Нет, не очень-то весело перед такой серьезной операцией. Но Миллер попросил меня вернуться после времени посещения, и я собиралась оставаться рядом так долго, сколько он захочет.
Он сидел на краю кровати, поверх одеяла; он ненавидел беспомощное валяние, и его жутко бесила больничная сорочка. Вместо нее на нем были фланелевые брюки и майка, взгляд задумчивый.
– Привет, – сказала я, садясь рядом с ним и положив футляр с гитарой на колени. Я поцеловала его в щеку, в губы, откинула волосы с глаз. – Думаешь о завтрашнем дне?
– И не только о завтрашнем, но и о следующих, – произнес он. – Если они у меня будут.
– Будут, – с жаром воскликнула я, содрогнувшись от страха.
– Мне не следовало бы так с тобой разговаривать, но…
– Все нормально, – отрезала я. – Мне тоже страшно. Но о тебе позаботятся, и когда все закончится, у тебя начнется новая жизнь.
«У нас у всех».
Миллер открыл футляр и достал гитару.
– Мы это уже проходили. Семь лет назад. В тот день, когда ты спасла меня. Такое ощущение, что прошла целая жизнь.
– Думаю, в тот день ты спас и мою, – ответила я. – Тогда-то я и поняла, что люблю тебя. Довольно большое откровение для тринадцатилетнего подростка. Я не знала, что со всем этим делать.
Миллер повернулся и сел повыше, прислонившись спиной к матрасу.
– Иди сюда. – Он подвинулся, освобождая мне место, и я забралась на кровать, прижавшись спиной к его груди. Он положил гитару мне на колени и вытянул руки по бокам от меня. – Я тоже не знаю, что со всем этим делать. Боюсь словами все только испортить. Я хочу, чтобы ты это прочувствовала, Ви.
Я откинулась на него, и мы соприкоснулись щеками. Я слышала ровный стук его сердца, отбивавшего уверенный такт. Во мне эхом отдались первые ноты нашей песни, а затем к ним присоединился голос Миллера, низкий, хриплый, под тихий перебор гитары.
Миллер резко оборвал игру и оттолкнул гитару.
Он крепко прижался ко мне всем телом и уткнулся лицом мне в шею.
– Я здесь. – Я держала его, стараясь тоже быть для него якорем, когда кажется, что весь мир разваливается на части. – Ты… боишься?
– Только тебя оставить.
Я закрыла глаза.
– У тебя не получится. Я не позволю.
Его грудь поднялась и опустилась от тяжелого вздоха.
– Я хочу жениться на тебе, Ви. Хочу состариться вместе с тобой. Хочу праздновать наши годовщины свадьбы, и чтобы гости аплодировали стоя, слыша количество вместе прожитых лет. Хочу говорить людям, что ты – любовь всей моей жизни и что я знал об этом еще в тринадцать лет, когда встретил тебя. И это правда. Больше никогда никого не будет.
Я повернулась в его объятиях с дрожащей улыбкой на губах.
«Что ты сказал?»
Он прочитал мои мысли, что ему часто удавалось.
– Я не знаю, что произойдет завтра, поэтому просто заявляю всем, кто готов меня слушать, – если у меня будет шанс, я больше его не упущу.
– И я тоже, – ответила я. – Заявляю прямо и перед всеми.
В глазах Миллера светилось счастье. Неуловимое. Он никогда не верил, что оно задержится надолго, и я поклялась делать все, что в моих силах, чтобы каждый день его радовать.
Он поцеловал меня, и, несмотря на страх, в груди появилась легкость. Надежда. Я старалась подпитывать ее, а не страх, и улыбнулась Миллеру в губы. Наш поцелуй скреплял предложения и клятвы, наполнившие больничную палату, которым, однако, придется подождать, чтобы воплотиться в реальность.
Я знала, что этот день настанет. Мы с Миллером то сходились, то расходились, но всегда возвращались друг к другу. Это неизбежно, как прилив, но прекрасно в конце.
