Мы с ней стали переписываться, и она говорит, что у нее все хорошо. Работает парикмахером, кстати. Я так и думал, потому что все красивые девушки учатся на парикмахеров.
Пишет, что третий муж добрый. Они хотят уехать в Финляндию, как только супруг бросит пить. Его туда друзья зовут. Анка говорит, что там для ее дочки будет лучше.
«Социалка, – пишет, – другая».
«А море там есть?» – спрашиваю.
«Есть, – отвечает, – но холодное».
Вот хотелось спросить: зачем было уезжать от нас, чтобы мечтать о Финляндии, где холодное море и какая-то социалка и муж-алкоголик?
«Жила бы здесь, – пишу, – давно бы уже все было, и квартира, и море теплое. И клиентов на стрижку летом полно, мужиков можно вообще наголо. Пусть лысина подзагорит! А социалка, что социалка? Ты хоть знаешь, сколько у нас сортов макарон теперь? Со временем появились всякие: итальянские, румынские и наши. Бантики, конвертики, короткие трубочки и гнезда.
Однажды я купил тонкие, как нитки макароны, которые назывались “анжели капелли”. Или “капелли анжели”. Я забыл».
А она отвечает:
«Дурак. Какой же ты дурак».
«Какой был, такой и остался, – отвечаю, – нам меняться некогда. Много друзей и работы. Вот если бы приехала – то увидела б, как у нас хорошо».
Но она почему-то не ответила. Может, в Финляндии проблемы с интернетом. Не знаю. У нас кабельное провели со временем.
Аня научила меня, как найти Васю. Он в «Одноклассники» не ходит. Говорит, это – сайт для дебилов. Он сидит в фейсбуке. Мне пришлось там зарегистрироваться. «Одноклассниками» управлять легко. Вот так пишешь новость. Вот так ставишь «класс» чужим фотографиям. А письма писать можно вот тут.
Фейсбук – как космический корабль. Интересно, но ничего непонятно. Зато я много про Васю узнал. И мы с ним опять подружились. Правда, потом он куда-то исчез.
У Васи все сложилось относительно хорошо. В бочке ему жить не пришлось, но и в институт философом его, видать, не взяли. Или сам не пошел. Со временем он уехал из Москвы. Хотел стать настоящим попом, работал даже в храме, ходил там со свечой за священником. Не знаю, мне почему-то кажется, это совсем неплохо, после философского института. Но, говорит, в попы его не взяли. Потому что он там какой-то закон их нарушил. Женился второй раз, что ли. Но, он говорит, всюду блат. И обижается.
«Не буду, – говорит, – Патриарха поминать».
«А зачем его поминать? Он же вроде живой!»
«Дурак ты, – говорит, – дурак».
Я не разбираюсь, чем там Патриарх его обидел и кто это Патриарх вообще. Часы, говорит, у него пропадают и коммунисту орден какой-то дал. Но, значит, хорошо, что не стал священником, как и философом. Вдруг ему бы пришлось с этим Патриархом работать? А он его даже поминать не может.
И потом стал Вася фермером где-то в Курской области. Почему не у нас? Овощи сами из земли прут? Воду можно из водохранилища брать. Зачем в Курск-то? А он только злится у себя в фейсбуке. А заодно на политику ругается. Все ему плохо.
Я в политике не очень-то разбираюсь. Но как-то не пойму, почему Васе так плохо. Когда он до нашего возраста делал, что хочет. И философом был, но не в бочке. И почти что попом со свечкой и в наряде. Вот и свиней теперь растит в Курске. Куда ни прыгнет – все ему не так. Может, если бы остался, все не так плохо было бы. У нас столько сортов макарон! И овощи прут из-под земли, только поливай.
Так ему и написал. А он отвечает:
«Как ты, дурак, с нечистой совестью живешь?»
Я не понял. Почему с нечистой? Как так?
Вот, мол, говорит, брат того сидит в тюрьме, за убеждения, ты не знаешь?
«Я не знаю, у нас тут в девяностые полгородка село за убеждения. Все убеждены были, что можно красть. И покрали все. Кое-кто, кто менее осмотрителен, сел со временем. Так что мне теперь поделать?»
Он говорит:
«Ты дурак, – говорит, – ограничу возможность тебе общаться. Пока не поймешь, что прямо сейчас, за твое право быть свободным, люди голодают!»
Я ему написал:
«Голодают – это плохо. Мне очень не нравится, когда у кого-то нечего есть.
Помнишь, у нас, когда мы еще мальчишками были, все за Чарльза Хайдера переживали. Мол, говорили, голодает. И дни считали прямо в районной газете. Такая картинка была, человек с бородой и смотрит на нас. И количество дней. Надо было вырезать, вписать свое имя и послать американскому президенту. Мол, хватит парню голодать.
Я очень переживал тогда. Скупил на все деньги газет и посылал по одному письму в день! Ведь человеку нечего есть, там, в их Америке.
И все вырезали. И вписали имена. И спасли его. Перестал Чарльз Хайдер голодать.
Только вот, помнишь, через дорогу тетя Зоя жила, в домике рядом с ветеринаркой. Все орала, что помирает. Что, мол, давление, а сын бросил. А к ней даже «Скорая» приезжать отказывалась. Воняло у нее, жуть. Старуха была. И есть всегда было нечего. И она, в отличие от американского героя Чарльза Хайдера, померла в жару… Вот, думаю, и сейчас где-то рядом орет какая-нибудь тетя Зоя. Правда, не за мою свободу, но есть ей тоже охота, и одеться и помыться. Может принесешь ей своих фермерских даров?»
