На другом конце скамейки спиной к Азиадэ расположилась баядерка. Спина была загорелой, молодой и стройной. Азиадэ посмотрела на худые руки, шелковые шальвары и вышитые золотом башмаки. На голове у женщины красовалась шелковая чалма. Она сидела одна, молчаливо и задумчиво, явно уставшая от суматохи праздника.
Вдруг она повернулась, и Азиадэ увидела жемчужину в виде слезы, свисающую на лоб женщины, гордо изогнутые брови, карие глаза и узкий нос с дрожащими крыльями ноздрей.
– Добрый вечер, Марион, – сказала Азиадэ.
Вся ее усталость мигом улетучилась. Она повернулась к баядерке.
– Добрый вечер, Азиадэ.
Марион с удивлением разглядывала ее. Глаза ее расширились. У нее было очень красивое лицо, тонкие длинные руки.
– Вы выглядите как настоящая турчанка. Чалма вам очень идет. – Азиадэ смотрела на нее с восхищением.
Марион рассмеялась ей в ответ:
– Вообще-то, чалму и турецкие шальвары должны были надеть вы.
– Это было бы слишком просто, Марион. Я же дикарка и должна носить чадру.
– Дикарка? Когда в последний раз женщина в вашей семье надевала чадру?
– В последний раз? Я сама еще носила чадру. Всего шесть лет назад. Нет, я на самом деле дикарка.
Азиадэ взяла Марион за руку. От руки исходил аромат. Марион удивленно подняла брови. Она улыбалась:
– Почему же вы не бежите прочь, Азиадэ, как тогда в Земмеринге?
Ее голос звучал печально.
– Я была просто дурой, Марион, потому и бежала тогда. Не сердитесь на меня.
Марион серьезно и с любопытством смотрела на Азиадэ.
– Вам хорошо с Алексом? Он хорошо к вам относится?
Она не могла объяснить внезапную благосклонность Азиадэ.
– У нашего мужа все хорошо. Он теперь алхимик и гадает какой-то блондинке по руке. Рядом с ним сидит Матес, который в действительности Ли Тай Пе. Курц тоже должен быть где-то наверху, и многие другие врачи разных специализаций. Нет, на самом деле, Хаса хороший муж, и между нами нет никаких проблем.
Она замолчала. Петр Первый шествовал по залу, положив руку на плечо принцессе Нефертити. Какой-то юноша с приделанным носом сидел в углу и беседовал с отважного вида индейцем в очках.
Они серьезно, хотя и несколько бессвязно, разговаривали об эстетических проблемах.
Марион погрузилась в размышления. Лицо ее все еще казалось надменным.
– Может, выпьем мокко, Азиадэ, – предложила она вдруг, – я знаю по опыту, что наш муж до рассвета останется на Гшнасе.
Азиадэ кивнула. Они поднялись и пошли в кафе, баядерка и цыганка. Серые глаза смотрели в карие, а в зале постепенно становилось все спокойнее. Хмель ночного праздника отступал. Обе женщины вдруг смутились.
– Как у вас дела, Марион?
– У меня? Ах, все хорошо, спасибо. Я ездила кататься на лыжах в Тироль. Теперь я снова в городе.
– Это так странно, Марион. Я сейчас в первый раз разговариваю с вами, но при этом знаю о вас так много.
Марион едва заметно покраснела:
– Да, Алексу всегда нужно было кому-нибудь раскрывать свое сердце. Он все еще рассказывает о своих пациентах и мечтает о яблочном пироге, который пекла его мама?
– Да, все еще. И приемная все так же полна больными, и на столе все еще лежат все те же старые журналы. После приема он так же ходит в кафе.
– А потом он едет в Кобенцль или в Пратер. Не так ли? Я чувствую себя помолодевшей, слушая вас.
Она замолчала. Оркестр играл цыганскую мелодию. По углам зала сидели парочки. Никто больше не танцевал. За соседним столом расположились двое мужчин и говорили о бирже. Действительность постепенно овладевала залом.
– Такое редко случается, чтобы две жены одного мужчины вот так мирно сидели за одним столом, – сказала Марион.
– Почему же? Мой дед имел четырех жен сразу, и все четыре прекрасно понимали друг друга. Даже лучше, чем своего мужа.
Марион открыла сумку. Она достала маленькое зеркальце и провела по лицу пуховкой.
– Я очень рада, что у Алекса снова все хорошо. Он тогда все принял слишком близко к сердцу. Боже мой, такое же часто случается в жизни, люди расстаются. Я не могла иначе, я должна была уйти. Вообще-то, Алекс счастливый человек, вы же ладите друг с другом?
Голос Марион звучал холодно. Азиадэ спрятала нос и глаза в чашке кофе. Потом она хитро улыбнулась:
– О да, мы отлично понимаем друг друга. Хаса очень терпелив со мной. Я же дикарка и совсем не такая, как он. Но он всегда очень внимателен и исполняет все мои желания. Но я уверена, что он делает все это не ради меня. Он просто очень хороший муж. Очень внимательный, обходительный, нежный. Он был бы так же мил с любой другой женщиной. Это совсем не трудно – быть счастливой с Хасой, так что у нас действительно все хорошо.
Марион улыбалась. Она думала о квартире, о постели, о Хасе в белом халате и о журналах в приемной.
– Они все так же сидят в гостиной у окна, а Хаса кричит в ординаторской: «Скажите „два“!»
Азиадэ радостно закивала:
– Да, а пациенты отвечают: «Четырнадцать» или «Что, простите?» – а затем стучат инструменты. Поначалу я хотела помогать Хасе в ординаторской, но он не разрешил мне этого делать.
