— Думаешь, вас никто не видел? Вы ушли в середине десерта. На следующий день были скачки, и все только об этом и говорили. Что вы своими гимнастическими упражнениями до смерти напугали ее новую племенную кобылу.
— Мы ходили на конюшню, чтобы посмотреть на новую производительницу! — прорычала Франческа. — И потому что мне было необходимо подышать свежим воздухом! Если бы я просидела там еще минуту, слушая, как Марджери Мартин рассуждает об эмоциональных потребностях трехлетних детей, меня бы стошнило на глазах у всех собравшихся!
Она поздоровалась с проходившей мимо парой:
— Привет, Жаклин. Привет, Нил. Как дети? Вот и отлично. — Франческа повернулась к сестре: — А теперь послушай меня, злобная сучка! Если ты и дальше будешь распускать грязные сплетни обо мне и жокее Маргарет, то горько пожалеешь!
— А я думаю, что ты
У Франчески вытянулось лицо.
— Она так сказала?
— Да. И мы обе знаем, что речь шла не о скачках в Аскоте!
Пенелопа засмеялась собственной остроте.
— Ну ты, самодовольная зануда! Если вам с Джимом не надоедает есть из одной и той же торбы с овсом, которая висит у вас перед носом, это еще не значит, что ты имеешь право осуждать меня!
Пенелопа все еще смеялась.
— Скачки в Аскоте? — Она хихикнула. — А что, неплохо!
Когда я решила, что Франческа вот-вот побежит за своей плеткой, раздался звонок, возвещавший конец антракта.
На этот раз сестры сели по разные стороны от меня.
Грызня в антракте имела одно достоинство. До конца спектакля никто из них не вымолвил ни слова. Это позволило мне любоваться элегантным затылком миссис Бичем и ломать себе голову, как она умудрилась просидеть в кресле три часа и при этом не захотеть в туалет. Неужели в этой женщине есть что-то человеческое?
В такси она смотрела на меня так, словно была недовольна тем, что я сижу рядом, а не бегу за машиной, где мне самое место. Неужели Джерри всерьез пытался убедить меня, что когда-то она была хиппи? И даже умела смеяться?
Этот человек сбрендил.
Когда на следующее утро я спускалась завтракать, то слышала, что Рози поет на кухне.
— Энни, вам письмо! — сказала она, как только я спустилась в холл. — С такими красивыми марками. — Роза протянула мне конверт авиапочты. — Мой племянник собирает марки, — заявила она. — Просто трясется над ними.
— Угу… Сколько ему лет?
— В июне будет сорок.
— Я отдам их вам позже. — Я положила письмо на полку и налила себе кофе. В то утро мне было не до каких-то марок. Тем более что эти марки были кубинские и стоили намного меньше, чем само письмо.
— А вот я никогда не откладываю письма, — прозрачно намекнула Рози. — Может быть, там что-нибудь срочное. Сами знаете, важные новости не терпят промедления.
— У меня не бывает важных новостей. — Я положила в кофе сахар, а затем начала намазывать гренок маслом.
Но Рози не отставала.
— Когда-то все бывает впервые. Кто знает, а вдруг там приглашение куда-нибудь? — Она показала на конверт. — У одной моей знакомой письмо упало за шкаф, а она даже не знала об этом. И как вы думаете, что там было?
— Выигравший лотерейный билет? — Рози нравилось, когда с ней играли в «угадайку».
— Приглашение на свадьбу собственной сестры. А она так и не узнала об этом.
Я посмотрела на часы. Было без пяти восемь. Слишком рано для очередной ужасной истории.
— Так и не узнала, представляете? Она сама мне об этом говорила.
— Если бы она не узнала об этом, то и рассказать не смогла бы, — резонно заметила я.
— Ну, в конце концов она узнала. Но тогда уже было слишком поздно. Ее сестра уже умерла. От туберкулеза. Оба легких износились. Говорили, что они превратились в два куска черной кожи.
— Кто говорил?
— Соседи.
Она предложила мне на выбор абрикос или джем.
— Джем.
Рози стояла, прижав к фартуку горшочек с джемом. Я протянула руку.
— Спасибо. И когда же все это случилось? Во время Крымской войны, что ли?
— Нет, не во время войны. — Она отдала мне джем. — Впрочем, я могла бы рассказать вам одну ужасно грустную историю о том…
— Как во время войны кого-то убили невскрытым письмом?
— Ну, это глупости. Невскрытым письмом убить нельзя.
Ничуть не смутившись, Рози принялась рассказывать мне мучительно длинную историю о трагедии времен войны, которая не имела никакого отношения к невскрытым письмам. А тем более к ней или ко мне. Но Рози отчаянно хотелось ее поведать.
Мне нравилась Рози. А ее стряпня нравилась еще больше. Но в то утро у меня не было настроения выслушивать очередной жалостный рассказ.
— Что-то горит, Рози. — Я воспользовалась тем, что над плитой поднималась струйка сизого дыма. — Увидимся позже.
Но потом я почувствовала угрызения совести. Разве можно так обращаться с человеком, который делает самый вкусный сливочный крем во всей Ирландии?
— Я отдам вам марки. Кажется, они в отличном состоянии, — обернувшись, сказала я. А потом дала стрекача, боясь, что меня окликнут.
Письмо Фионы было скорее запиской. Всего несколько лестных строк, написанных ее обычным торопливым почерком.
