Иногда она выныривала из этого беспорядочного чтения с тошнотой, но чаще – хмельная от простора, страсти, ужаса. Без четверти пять Заиду у двери кухни встречала не она – а Саламбо, Александр, Санчо Панса или барон на дереве[10], страшная леди Макбет, гетевская Лотта, Кэтрин Эрншо – а порой Хитклифф.
– Рассказывай, – требовала девочка.
И Жюльетта рассказывала, попутно намазывая ей маслом три гренка, ни больше ни меньше. Девочка откусывала понемножку, растягивая удовольствие.
– Ты как Солиман, – сказала она на пятый день. Жюльетта уже давно отметила, что та никогда не говорила “папа”. В ее глазах Заида была маленькой взрослой женщиной, порой чересчур серьезной, с железной логикой.
– Почему как Солиман?
– Он всегда говорит, что ездил на край света, не вставая со стула. Ты тоже так будешь? Ты больше не выходишь на улицу. Гуляешь в голове. Я бы так не смогла.
– Но ты же любишь всякие истории, – возразила Жюльетта, запуская палец в банку с клубничным вареньем и облизывая его; она, конечно, должна была учить девочку хорошим манерам и подавать ей пример, но забыла.
– Да, потому что…
Заида положила подбородок на кулачок и задумалась, сдвинув брови. Это выражение придавало ей такое разительное сходство с отцом, что Жюльетта растрогалась – и заволновалась. Ей не хватало Солимана. От него не было никаких вестей, она начинала беспокоиться.
– Потому что мне от всех этих историй тоже хочется приключений. Но мне нельзя, я еще маленькая. А вы, вы не любите приключения! – сказала наконец девочка осуждающим тоном.
– Неправда, конечно любим!
– Шутишь? Спорим, тебе теперь стало бы страшно в метро.
Жюльетта подняла правую руку ладонью к Заиде:
– Хочешь поспорить? Вот ни капельки не страшно.
– Смотря на что спорить, – лукаво ответила Заида. – Взрослые пари – это не шутки. Спорю на путешествие.
Жюльетта в изумлении вскинула брови:
– На путешествие? Но я не знаю…
– На путешествие все равно куда. На стройку за школой. К тем большим башням, я их однажды видела по пути к зубному. Не важно куда. Путешествие – это когда отправляешься в такое место, где никогда не был.
– Хорошо, – прошептала девушка; у нее защемило сердце.
– А ты на что споришь?
Жюльетта сглотнула. Нет, она ни за что не расплачется перед этой маленькой женщиной, мечтавшей о таких близких далеких краях, считавшей выход за пределы квартала редким дорогим подарком.
– На то же.
Чудесная улыбка, озарившая лицо Заиды, стала для нее одновременно и наградой и наказанием.
– Завтра я опять спущусь в метро, – заверила она.
– И проедешь всю линию, от конечной до конечной.
– Всю линию, договорились. В оба конца.
– Несколько раз?
– Несколько раз, если хочешь. А зачем?
– Так лучше, вот увидишь.
Честное слово, эта девочка была слишком похожа на своего отца.
Заида оказалась права, Жюльетта поняла это сразу, как только стала, задыхаясь, карабкаться по лестницам, ведущим на платформу. Да, она трусила. Большая сумка оттягивала плечо: она взяла с собой четыре книги, одна была очень толстая, наверно русская, она не посмотрела на заглавие. Тяжесть успокаивала ее, служила якорем в море теснившихся вокруг человеческих тел. Она успела забыть, как их много. Забыла запахи, порой назойливые, топчущиеся ноги, недовольное ворчанье, опущенные глаза, когда по вагону через каждые две-три станции проходит бомж-попрошайка с протянутой рукой или заунывно повторяющий одну и ту же просьбу. Забыла тряску, бряканье, звоночки, черную пасть туннелей, внезапный поток света, когда поезд выскакивает на виадуки и по лицам скользит солнечный луч, отразившийся в окне или на фасаде здания.
Уткнувшись лбом в стекло, она покачивалась в одном ритме со всеми. Открыла одну из своих книг, очень черный роман, засасывающий внимание, словно водоворот, но время от времени рывком выныривала из него, когда ее касалась чья-нибудь рука или локоть, когда в тесном пространстве раздавался слишком громкий смех, когда надоедливые басы, громыхавшие в наушниках какого-нибудь пассажира, примешивались к звукам, которые она воображала себе, читая.
Она читала до конечной, раз в жизни не боясь пропустить остановку; это было непривычно, но удобно.
Станция “Насьон”. Она осталась одна, сидела, не поднимая глаз от страниц. Потом вагон тронулся в обратный путь. Она не пересаживалась на другое место. Город снова раскидывался под ее рассеянным взглядом – она не вынимала палец, заложенный между страниц, опять и опять раскрывала их, возвращаясь к своему герою, худенькому блондину с его невинной жестокостью, всеми силами жаждущему любви[11]. Подземелья, где он сражался, сливались с картинами, дрожащими за стеклом, по которому хлестали струи дождя, – бесформенными, угловатыми картинами, чьи смешавшиеся краски рождали обманчивое, мимолетное мерцание.
