У меня стучат зубы. Нужно как-то взять себя в руки. Молоток бы очень огорчился, если бы увидел меня в таком состоянии — испуганную и, что еще хуже, наводящую страх на других. Я наскоро собираю волосы в узел и прячу топор под мышкой. Носки насквозь пропитались росой, каждый мой шаг сопровождается хлюпающим звуком.
Пройдя десяток футов вперед, я чувствую, что страх начинает отступать. Подвал — наш дом. Да, сегодня я потеряла работу, не говоря уже о вере в непоколебимость материнской любви, но уступать свой дом без боя я не намерена.
Цепляясь носками за мелкие камешки, я бегу к заброшенной конюшне.
Спрятавшись за корявыми соснами, я жду, пока чужак выдаст себя. Накренившиеся обугленные стены и обвалившаяся крыша конюшни отпугивают случайных прохожих. Если не знать, куда ставить ногу, пробраться через поросшую чертополохом полянку не так-то просто. Внутри конюшни, однако, остались только сухие прочные балки, а всю гниющую древесину уже давно повывозили.
Наверное, к нам вторгся какой-нибудь пьянчуга, уютно устроившийся в стойле и каким-то образом отыскавший кольцо на крышке люка. То, что этого не случалось раньше, не значит, что это невозможно. Если хорошо заработаю на продаже украшений, куплю настоящие замки. Или даже целый дом с крепкой запирающейся дверью.
Призвав на помощь всю свою смелость, я подкрадываюсь к люку.
Тишину прорезает стон. В грязи, словно россыпь рубинов, алеют капли крови.
Из стойла, где спрятан наш люк, торчат две костлявые ноги. На одной из них нет ботинка, и обернутая фланелью ступня извивается, как полуживая рыба.
Я с криком вбегаю в конюшню:
— Старина Джин!
Крышка люка поднята, но Старина Джин не смог спуститься в подвал. Я склоняюсь к своему съежившемуся названому отцу. Изо рта у него течет кровь, а на лице проступают синяки.
— Кто это сделал?
— Черепаший сын, — хрипит Старина Джин. — Его приспешник подкараулил меня по пути домой.
— Кастет.
Старина Джин кивает. Его взгляд падает на зеленый пузырек, лежащий в нескольких футах от его головы.
— Он дал мне это.
Я кладу топор на землю и поднимаю флакон. «Эликсир долголетия».
Из меня вылетают все чувства. Остаются одни лишь угрызения совести, которые со всех сторон колют меня острыми пиками. Билли догадался, что я его обманула. И все это случилось из-за пятидесятицентовой бутылочки ячменного отвара. Я вспоминаю, как Билли Риггс спросил, кто для меня самый важный человек на свете. Теперь я понимаю, почему он задал этот вопрос. Я с трудом сдерживаю злые слезы.
— Храбрец выискался. Напасть на беззащитного старика.
Старина Джин морщится.
— Не такого уж и беззащитного. Посмотрела бы ты на меня.
Что бы Старина Джин ни говорил, он до сих пор не может отдышаться, а из глаза у него сочится кровь вперемешку со слезами.
— Я во всем виновата. Мне хотелось побольше узнать о Шане. Прости меня.
Старина Джин здоровым глазом осматривает меня и топор.
— Когда в следующий раз пойдешь за хворостом, не забудь обуться, хм?
— Где у тебя болит?
— Кто сказал, что у меня что-то болит?
Я раздраженно выдыхаю.
— Ребро может быть сломано, — наконец сдается Старина Джин. — И, кажется, еще парочка костей.
Он щелкает языком, заметив текущие по моим щекам слезы.
Я накладываю компрессы на синяки, жалея, что у нас нет перца. Ноэми говорила, что перец помогает там, где мы этого совсем не ждем, в том числе и от синяков. Старина Джин кривится, когда я начинаю промывать его окровавленные костяшки. Кажется, он тоже нанес Кастету пару ударов.
— Мистер Баксбаум рассказал мне про Шана. Почему ты не открыл мне правду?
Старина Джин чуть испускает слабый вздох — я это скорее чувствую, чем слышу.
— Это неподъемная ноша для твоих юных плеч.
— Он знал обо мне?
— Нет. То письмо было последней весточкой от твоей матери до ее отъезда в Саванну, — голос Старины Джина сходит на нет. — Прости, что заставил тебя вернуться к Пэйнам. Мне хотелось, чтобы между сестрами, тобой и Кэролайн, возникла связь, которая останется крепка и после смерти родителей.
У меня перед глазами возникает недоумевающее лицо Кэролайн, в котором проступает понимание произошедшего. Опущенные веки Старины Джина подрагивают.
— Дедушка, — зову я, чувствуя, как ужас ледяными пальцами сжимает мое сердце. — Проснись.
