Сейчас я тоже ей ничего не сказала. Но вечером просмотрела свои пожитки. Все как будто было на месте: и разбитый изразец, и черепаховый гребень, и молитвенник, и мои вышитые носовые платки, воротнички, рубашки, фартуки и капоры. Тщательно их пересчитав, я уложила их назад.
Потом на всякий случай проверила краски. Они тоже лежали в прежнем порядке, и никто вроде не пытался открыть запертые ящики.
Может быть, она никаких пакостей и не замышляла, а просто ей захотелось попрыгать и она затеяла игру, как любой ребенок.
Булочник забрал картину в мае. Но хозяин не принимался за следующую до июля. Эта задержка меня беспокоила: вдруг Мария Тинс станет винить меня, хотя мы обе знали, что я тут ни при чем. Потом я однажды услышала, как она говорит Катарине, что друг Ван Рейвена, посмотрев портрет его жены, сказал, что лучше бы она глядела перед собой, а не в зеркало. И Ван Рейвен решил заказать хозяину еще один портрет жены, в котором бы она глядела на художника.
– Ему не нравится эта поза, – сказала она.
Не расслышав ответа Катарины, я на минуту перестала мести пол в комнате девочек.
– Помнишь, когда он в последний раз рисовал натурщицу в фас? – Мария Тинс напомнила Катарине: – Служанку в красном платье? Вместе с Ван Рейвеном? Помнишь?
Катарина фыркнула:
– Это была последняя картина, на которой его персонажи смотрели прямо перед собой. И какой же был скандал! Я была уверена, что он откажется от нового предложения Ван Рейвена, но он согласился. Я не могла спросить Марию Тинс, о какой картине она говорила: она поймет, что я подслушивала. Не могла я спросить и Таннеке – та со мной больше не сплетничала. Тогда как-то, когда у Питера-младшего не было покупателей, я спросила его, слышал ли он о служанке в красном платье.
– Ну как же – у нас в мясном ряду об этом долго судачили, – с усмешкой ответил он. И начал перекладывать выложенные на прилавке говяжьи языки. – Это было несколько лет назад. Ван Рейвен захотел, чтобы твой хозяин написал картину, где был бы он сам и одна из его служанок. На нее надели красное платье его жены. И Ван Рейвен потребовал, чтобы на картине был кувшин с вином, которым он ее поил после каждого сеанса. Ну и что – она от него забрюхатела еще до того, как картина была закончена.
– Что же с ней стало?
Питер пожал плечами:
– Что всегда бывает с чересчур сговорчивыми девушками.
Я похолодела. Разумеется, я и раньше слышала подобные рассказы, но они никогда не касались знакомых мне людей. Я вспомнила о своих мечтах надеть платье Катарины, о том, как Ван Рейвен схватил меня в коридоре за подбородок, о том, как он сказал хозяину: «Тебе надо написать ее портрет».
Питер оставил в покое языки и нахмурился:
– Почему тебя интересует, что с ней стало?
– Да так, – ответила я с беспечным видом. – Просто я случайно подслушала разговор. Меня это не касается.
Я не видела, как хозяин готовил фон для портрета дочери булочника, – я тогда еще не помогала ему с красками. Но на этот раз, когда жена Ван Рейвена пришла на первый сеанс, я была наверху и слышала, что он ей говорил. Она была молчаливая женщина. Она следовала указаниям художника, не произнося ни звука. Даже каблучки ее туфель не стучали по кафельному полу. Хозяин поставил ее у окна, ставни которого были открыты, потом велел сесть на один из расположенных вокруг стола стульев с львиными головами. Я услышала, как он закрывает ставни.
– В этой картине будет меньше света, чем в прошлой, – объявил он.
Она ничего не ответила. Казалось, он разговаривает сам с собой. Потом он крикнул мне:
– Грета, принеси желтую накидку моей жены и ее жемчужное ожерелье с серьгами.
Катарина в тот день ушла в гости, и я не могла попросить ее, чтобы она дала мне свои драгоценности. Да я все равно не посмела бы. Вместо этого я пошла в комнату с распятием к Марии Тинс, которая отперла шкатулку Катарины и протянула мне ожерелье и серьги. Потом я достала из шкафа желтую накидку и аккуратно повесила ее на руку. До этого я никогда к ней не прикасалась. Сейчас же я ткнулась носом в ее меховую оторочку – мех был мягкий, как крольчонок.
Я шла по коридору, и меня вдруг посетило безумное желание выбежать на улицу с этими дорогими вещами. Я могла бы пойти к восьмиконечной звезде посреди Рыночной площади, выбрать направление и никогда сюда не возвращаться.
Вместо этого я поднялась в мастерскую и помогла жене Ван Рейвена надеть накидку. Ткань красиво облегала ее плечи. Потом госпожа Ван Рейвен продела петли сережек себе в уши и надела ожерелье. Я хотела помочь ей завязать его ленточки, но хозяин сказал:
– Не надо надевать ожерелье. Пусть лежит на столе.
Она опять села на стул. А он сидел за мольбертом и вглядывался в нее. Ее это, казалось, совсем не беспокоило: она смотрела в пространство невидящими глазами, как будто он разглядывал меня, а не ее.
– Посмотрите на меня, – сказал он.
