Этот рассказ о подростковой жесткости, проблемах взросления, конфликте между родителями и детьми. О школе и людской неоднозначности. В центре событий находится девочка Майка, которая не привыкла искать лёгких путей.
На часах без десяти минут сентябрь, и это означает, что всё – конец лету, беззаботным денькам, лишней копейке в кармане (которая появлялась с завидной частотой из-за щедрости тётки по материнской линии – или же по отцовской? А, к чёрту), вечерним прогулкам с Инной, потому что число первое, месяц девятый, и это означает, что ржавые двери школы снова откроются и как будто скажут: «Ну, чё, скучала?»
И ты в безысходности рявкнешь: «Нет!».
Хотя, по сути, твой ответ ничего не изменит.
Учиться оставался год, а если чистыми, то девять месяцев. За такой срок может появиться ребёнок, думает Майя.
И спешно смотрит на часы. Там ровно четыре нуля, и рука, как по команде, тянется к календарю – август перечёркивается кривой красной линией, страница переворачивается.
А там, привет, сентябрь. Будешь гореть?
***
– У тебя траур, что ли? – вопрошает с наигранным ужасом Инна и заливается смехом, который очень похож на скрип старой калитки.
Майя хочет ответить: «Да. По хорошей жизни», – но молчит и смотрит на сборище хромых и убогих, что оживлённо что-то обсуждают. А ведь с этими даунами ей ещё, опять же, девять месяцев дышать одним воздухом. Слишком долго. Поскорей бы откреститься.
Но в итоге говорит:
– Да не, просто я белый ненавижу.
И это правда; пошло ещё с детства. На линейке она как ворона, только чёрная, потому что все в белом – как под венец. Майе плевать с высокой колокольни.
Поэтому, когда один парень из параллели звучно сплёвывает ей под ноги, она улыбается совсем чуть-чуть и, крутанувшись, заезжает поставленным ударом в нос. Кость хрустит, дробясь настолько, что пацанчик-то начинает походить на свинью, у которой на рыле пятак сплюснутый до максимума.
Все стоят в онемении, и никто даже не додумывается провести пострадавшего в мед.пункт.
– Так закрыто там, – как бы между прочим замечает Костя и начинает откровенно ржать со всей этой недо-сцены.
Вот она – актриса Погорелого театра.
Действие одно, антракта не будет. Занавес.
Майя разворачивается и бредёт подальше отсюда. Нет, она не сбегает, а просто уходит. Её никто не останавливает, а в спину летит восхищённое улюлюканье.
То ли актрисой осталась, то ли в клоуна превратилась – ей так никто ничего и не сказал. А самой… Ну, лишний плевок с колокольни, благо, что высокая.
***
И снова, всё берётся из детства.
Она никогда не дралась, но почти всегда дела доходили до той точки кипения, когда нутро чуяло, что вот, сейчас ей вобьют носовую кость в лицо. А там уже месиво.
Большинство перепалок заканчивалось взаимными оскорблениями. Тут так случалось, что, когда она входила в раж, то её уже было не остановить. Вроде бы неплохая девчонка, но явно с пулей в голове. А кто вообще нормальный в этом гадюшнике?
– Эй, бусинка, как дела? – орёт Стас через весь коридор, такой длинный и страшный, как человеческая кишка.
– Ещё не родила.
– Правильно, и не надо, – встревает Карина, потому что считает, что просто обязана вставить свою копейку.
– Я тоже так думаю.
Майя спешит уйти, почти бежит, но пресекает этот порыв на корню. Стас как будто не замечает её нежелания вести беседы, даже если они всегда происходят на «отмахись» – шагает рядом, в ногу, не запыхавшись и не моргая.
– Чё ты, куда такой летящей походкой?
– Дела есть, но тебя они не касаются.
– Да погоди или как, ты типа из той категории, кто жить торопится и чувствовать спешит? – и улыбается, падла, слишком дружелюбно. Но Майю таким не проймёшь.
– В спешке только кошечки родятся, да и то слепые. И что делать тогда, Стас?
Он смотрит прямо, пронзительные водянистые глаза даже не блестят, и взгляд выглядит искусственными, как у сломанной пыльной куклы. Майя выдерживает его, и тут его губы вновь разъезжаются в улыбке, которая волшебным образом сглаживает неровность зубов.
– Ну, как что, утопить, разумеется, – Отвечает Стас и в момент оказывается ближе, чем был.
– Тогда себя утопи, ублюдок, – бросает Майя и как змея выкручивается из его хватки.
Дальше он за ней не пошёл.
***
На телефоне восемь пропущенных. Все от Инны, кроме одного – то Никита. Пальцы проехались по сенсору, а там уже гудок, и десять секунд ожидания.
– Я звонил, чтобы узнать, пойдёшь на Песчанку?
Майе кажется это странным – они никогда толком не общались. Сказывалось всё: и разные полюса характеров, и разный круг общения, и мировоззрение. Так на кой-чёрт он её приглашает погулять, как выразился?
– А кто будет? – спрашивает тем не менее она, чтоб если что, был весомый повод отказать. Мол, с теми мудаками общаться никак не получается, а значит и встречаться не стоит, она же не мазохист, в конце концов.
– Да много кто, – тушуется Никита, но быстро берёт себя в руки, – Инна точно придёт, ведь туда тот папаша подъедет.
Майя чувствует, что проглатывает язык, хотя ответить что-то нужно.
– Ради одной Инны я не пойду. Удачи, – бросает она и почти отключает звонок, когда Никита успевает сказать, что туда придут ещё несколько ребят из параллели.
