Япония, 1957. Чтобы укрепить семейный бизнес, отец собирается выдать семнадцатилетнюю Наоко Накамуру за сына делового партнера, но сердце девушки навеки принадлежит другому. Когда выясняется, что Наоко хочет связать свою жизнь с презренным гайдзином — иностранцем, американским матросом, да еще носит его ребенка, родители изгоняют дочь из семьи. Наоко предстоит сделать нелегкий выбор, а его последствия отразятся на судьбе нескольких поколений. Америка, настоящий день. Похоронив отца, Тори Ковач находит в его бумагах письмо с шокирующим признанием, перечеркнувшим все, что она знает о нем и о своей семье. Желая выяснить правду, Тори отправляется в далекое путешествие — в глухую приморскую деревушку в Японии, где ей придется противостоять демонам прошлого. Этот роман — пронзительная история любви и силы духа, противостояния безжалостным традициям и общественному мнению, горечи потери и надежды на счастье.
При рождении мне дали имя Наоко Накамура. После замужества меня стали звать Наоко Танака. А между двумя этими событиями, затерянный в бесконечной череде дней, есть промежуток, когда я была совсем другим человеком, получившим нетрадиционное имя во время необычной свадебной церемонии под вековым деревом, украшенным горящими огоньками.
У нас не было священника, чтобы провести церемонию, и храма, который принял бы нас под своей крышей. А у меня не было свадебных нарядов, которых требовали традиции.
Но у меня была любовь.
В тот вечер ночь уже окутала черным покрывалом крохотные деревенские домики, но оранжевый западный край горизонта еще выглядывал из-под него, бросая на них любопытствующие взгляды. Когда я спустилась с крыльца, влажный ветер коснулся моих щек поцелуем, а когда я обошла дом, то с трудом сдержала удивленное восклицание.
Вдоль галечной дорожки стояли зажженные бумажные фонарики, а висящие на деревьях яично-желтые светящиеся шары освещали деревья, подобно
Я с улыбкой провела пальцами по платью, чтобы снова ощутить его роскошно гладкую поверхность. Никогда в жизни я не ощущала себя такой красивой и такой взволнованной.
Впереди, в центре небольшой группы, ждал мой будущий муж. В его глазах отражался свет фонарей, и их отблески казались мне белыми парусами в безбрежном океане, в котором я безнадежно тонула. Я безвозвратно растворялась в нем и в этом чудесном мгновении.
С каждым шагом я приближалась к своему будущему и отдалялась от своей семьи. Это было немыслимо и невероятно во всех смыслах и составляло контраст самых крайних противоположностей. Однако мне каким-то образом удалось найти свое место между ними. Вот что Будда называл «срединным путем» — правильный жизненный баланс.
Я же называла это просто счастьем.
Жизнь в любви была
Бабушка часто говорила: «Боль, как и счастье, когда-нибудь проходит». Но даже сейчас, когда я уже сама состарилась, закрыв глаза, я все еще вижу далекое мерцание тысячи крохотных огоньков.
Даже ночью, с половиной персонала на смене, онкологический центр «Тоссиг» работал слаженно, как часы. Должность главного врача занимал доктор Амон, что давало мне некоторую надежду: может быть, моему отцу все же удастся выкарабкаться. Однако силы его уходили, и теперь я сидела возле его постели, тревожно следя за надвигающимися признаками.
В палате был приглушен свет, и телевизор работал без звука, но отец все равно спал очень беспокойно. Гудение медицинских приборов и писк мониторов временами смешивались с доносящимися из коридора голосами. Раздался чей-то свист.
«На ветру свистеть рискованно, — как-то говорил отец, рассказывая о времени, проведенном в открытом море. — Потому что свист притягивает шквалы и высокие воды». Сейчас он был не на судне, но по удивительному совпадению этот госпиталь носил то же самое имя, что и военный корабль, на котором он служил в пятидесятых, поэтому я не могла не вспомнить об этой старой примете. Я встала и закрыла двери.
— Что... — папа взмахнул руками, и жгуты капельниц заметались над ними, как флаги вокруг флагштоков. — Тори?
— Я здесь, папа, — бросилась я к нему и накрыла его руку своей ладонью. — Ты в больнице, помнишь?
За прошлую неделю он уже несколько раз просыпался совершенно сбитым с толку, и беспокойный сон между этими пробуждениями раз от разу становился все короче. Похоже, это становилось у нас новой нормой.
Он попытался сесть, но тут же сморщился от боли, и я помогла ему приподняться, чтобы подложить под плечи подушку. Поддерживая его обеими руками, пока он устраивался, я удивлялась, каким он стал легким. Он все шутил, что сейчас он не полный человек, а «половинка», но мне было не смешно. Потому что действительность была совсем не веселой, а факт, над которым он шутил, — слишком реалистичным. Он
Я подала ему пластиковый стаканчик со льдом. Он покачал его в руке и отпил немного талой воды. И даже этих глотков хватило, чтобы запустить в действие рефлекс: тяжелый кашель, с которым отец с трудом справлялся. Я забрала у него стаканчик, подала салфетку и стала ждать, пока пройдет приступ. Наконец, откашлявшись, он откинулся на подушку и закрыл глаза.
— Как ты? — дурацкий вопрос, ясно же, что ему плохо, но он ободряющим кивком дал понять, что все терпимо.
Потом он глубоко и хрипло вздохнул и заговорил.
— Я тебе рассказывал о знаменитой Голубой улице? Она была первым, что я увидел, когда сошел со своего судна в Японии.