Девушка в голубом пальто полностью

Олли обнимает меня, и теплая щека прижимается к моей. Я ощущаю его дыхание на своих волосах и, закинув голову, смотрю прямо в глаза. Он улыбается, и я тянусь к нему. Не то чтобы Олли мне нравился… Просто наконец-то, впервые за два с лишним года, с меня свалилось бремя вины. Я касаюсь его губ своими…

– Ханнеке, что ты делаешь? – Олли пятится и поднимает руки, чтобы я не подходила ближе.

– Прости, Олли. Я… я неверно истолковала ситуацию.

Он качает головой, и даже в темноте я чувствую, как он заливается краской.

– Ханнеке, просто я не думаю о тебе в этом плане.

– Да, конечно. Ты просто был очень милым. Ведь я девушка твоего брата.

– Не в этом дело. – Он мучительно ощущает всю неловкость положения. – Я люблю кого-то другого.

Мне ужасно стыдно. Олли был так добр ко мне всю прошлую неделю, а я ответила попыткой его поцеловать. Он любит кого-то другого. Почему же не сказал раньше?

– Юдит? – догадываюсь я. – Ты любишь Юдит?

– Юдит? Нет. – Олли качает головой. – Я не люблю Юдит.

– Тогда кого?

Он вздыхает.

– Как мне объяснить? Вот ты помогла Сопротивлению из-за одного человека. Я тоже стал членом Сопротивления из-за одного человека, Ханнеке… Потому что евреи не единственные, кто страдает от нацистов. Я не люблю Юдит. Я люблю Виллема.

– Ты любишь… Виллема? – Мой мозг отказывается понимать. – Ты любишь Виллема?

– Больше никто этого не знает.

Я пытаюсь собраться с мыслями. Мне известно, что нацисты устраивают облавы на гомосексуалистов. Но я никогда не знала никого из таких.

– Ты уверен? Ты же поцеловал меня несколько дней назад, при Зеленых полицейских.

– Да, поцеловал. А после этого ты сказала, что я хороший актер. Я действительно хороший актер. Вероятно, лучше, чем ты. Ты притворяешься только перед немцами, во время войны. А я притворяюсь перед всеми, каждый день. Я никому не говорил об этом. Я тоже obderduiker. Только мое подполье – весь мир.

– Но я не понимаю. Как ты узнал? Как ты узнал, что ты… с Виллемом?

– А как ты узнала, что любишь Баса?

– Потому что любила, – отвечаю я.

– И я знаю, потому что люблю. Я знаю это давно.

– Ты в опасности?

– Ты кому-нибудь расскажешь?

– Конечно, нет.

– Тогда мне не грозит опасность. До тех пор, пока никто не узнает. – Он напрягается. – Колонна. Они здесь.

Топот множества ног. Он такой громкий – особенно когда от него зависит твоя жизнь. Мысль о том, что Олли рядом со мной, сначала успокаивает, затем пугает. Так много людей подвергают себя риску. Виллем, который затаился в тени. Фру де Врис, которая приютит Мириам, пока мы не переправим ее к фру Янссен. Фру Янссен, которая молится дома.

– Голубое пальто, – шепчу я, как будто нуждаюсь в напоминании. – Мне нужно искать голубое пальто.

А если она не в нем? Может быть, она решила, что ночь слишком теплая? Или отдала кому? Или кто-нибудь его украл? А коляска? Что, если ее нет в колонне? Возможно, ее оставили в театре? Олли не может бесконечно носить гестаповскую форму и останавливать каждую колонну. Все риски, которые мы не предусмотрели, роятся у меня в голове. Как ненадежен план, на который мы возложили все наши надежды!

Арестованных сопровождают два охранника. Это те же, что сопровождали колонну вчера. Солдат постарше с морщинистым лицом, который похож на моего дядю, идет впереди. Молодой солдат замыкает шествие. Пленники идут, ряд за рядом. У меня мороз пробегает по коже. Я не вижу ее. Мне видны лишь те, что находятся совсем близко. А дальше все сливается, и их лица можно разглядеть только при свете полной луны.

Но в одном из задних рядов я замечаю детскую коляску. Она большая и заметная и катится по булыжникам, производя шум. А в следующем ряду – еще одна.

Две. Которая же из них коляска Мины? Если бы я находилась поближе, то узнала бы. Но Олли никогда ее не видел. Что он будет делать? Может быть, мне описать ее? Но прежде чем я успеваю это сделать, он уходит. Его сапоги резко стучат по камням.

– Подождите! – кричит он со своим идеальным немецким выговором. Молодой солдат с растерянным видом озирается. – Подождите, – повторяет Олли, размахивая поддельными бумагами с приказом. – Возникла проблема с этой колонной.

– Halt![18] – приказывает старший солдат. Пленники нерешительно останавливаются посреди улицы. Солдат светит электрическим фонариком в сторону Олли. – Мы не слышали ни о какой проблеме, – говорит он.

– Не думаю, что гестапо станет сообщать охранникам театра о разведывательных операциях, – отрезает Олли. – Этот приказ – прямо от главы Шрайдера.

При упоминании высокого чина солдаты обмениваются взглядами и поспешно подходят к Олли.

– Не трогать! – рявкает Олли, когда один из них тянется к бумагам. – Еще не хватало, чтобы вы испачкали мне приказ!

Я обвожу взглядом арестантов, отчаянно ища небесно-голубую материю. Сейчас оба солдата изучают фальшивый приказ Олли, и ни один не смотрит в мою сторону. Я бегу.

Бегу прямо к колонне.

Втиснувшись в задний ряд, я обращаюсь к одной женщине. Она вздрагивает, когда я сжимаю ее плечо.