От столь неожиданного признания слегка загорелись щеки. Возможно, потому, что сейчас он смотрел на меня совсем не как на младшую сестренку или воспитанницу леди Ребекки. Его взгляд скользнул по моему лицу, и мне захотелось поправить выпущенный из прически локон.
Дурацкая привычка!
В ту минуту, когда я об этом подумала, Ирвин дотянулся и заправил прядку мне за ухо. И тут же поспешно убрал руку.
– Зато в воскресенье времени у нас будет предостаточно, – произнес он. – И я наконец-то отдам тебе подарок.
– Подарок?! Ты привез мне подарок?! Из Рихаттии?
– Ни слова больше. Все узнаешь в воскресенье.
– Ирвин! Это нечестно!
В ответ он только заговорщицки улыбнулся и поцеловал мне руки. Сначала одну, затем другую. Я смотрела ему в глаза, как во сне, вот только сейчас хотелось прыгать от счастья. Всевидящий, как мне вообще такое могло присниться? Это не сон, это бред какой-то, дурное наваждение, кошмар! Как и все, что было помимо…
– Очень трогательно, – знакомая насмешка ударила в спину.
Я глубоко вздохнула и медленно обернулась.
Что ни говори, а некоторые кошмары имеют обыкновение оживать.
– Вы что-то хотели? – тон Ирвина стал жестким.
Орман шагнул ближе и остановился напротив него: Ирвин был выше его на голову, но это преимущество терялось под ледяным давящим взглядом. Затянутая в перчатку рука обманчиво-спокойно сжимала набалдашник трости.
– Всего лишь переговорить с мисс Руа. О нашем деловом соглашении.
Желудок скрутило: совсем как в детстве, под взглядом отца леди Ребекки или гувернантки, что доставала розги.
– Шарлотта? – Ирвин взглянул на меня.
– Все в порядке, – выдавила через силу и даже улыбнулась. Надеюсь, получилось. – Это связано с размещением картины, месье Орман занимается… некоторыми вопросами.
Орман слегка наклонил голову, насмешливо глядя на меня, а Ирвин нехотя отпустил мои руки.
– До встречи в воскресенье, Шарлотта.
– До встречи.
Я смотрела ему вслед, пока он поднимался по лестнице, а после снова повернулась к Орману.
– Вы не могли подождать?
– С какой стати? Мне было скучно.
Последнее он произнес так, словно я была для него развлечением.
– Ценителю искусства стало скучно среди картин?
– Я обошел всю выставку и не нашел здесь ничего интересного. Кроме нее, – он тростью указал на «Девушку», – и, разумеется, вас.
– Может, вам стоить проверить зрение? Здесь множество прекрасных работ.
– Снова дерзите, мисс Руа? Как думаете, захочет он с вами знаться, если узнает о нашем договоре?
Внутри все похолодело.
– Вы этого не сделаете.
– Вы так считаете?
Орман был выше меня на голову: должно быть, из-за этого создавалось чувство, что смотрит он надо мной. Не сквозь, как случалось в разговоре с графом Вудвордом или владельцами художественных галерей, а именно над. Это было странное ощущение, ледяное, как кардонийская сталь, и сам он был как кардонийская сталь при дорогой рукоятке и ножнах. Не нужно было особо присматриваться, чтобы понять, что его одежда стоит целое состояние. От шейного платка, скрепленного булавкой, до начищенных до блеска ботинок.
– Вы дали мне слово.
– Разумеется. Мы договорились, что я напишу вас обнаженной, мисс Руа. Чем с большим удовольствием займусь в самое ближайшее время. Скажем, в воскресенье.
– Нет! – выдохнула я.
– Нет?
По тонким губам скользнула едва уловимая тень холодной насмешки. Всевидящий, как я вообще могла подумать, что этот мужчина способен на улыбку?! Что он вообще способен на что-то хорошее?!
– В воскресенье, мисс Руа. В двенадцать. Жду вас у себя по этому адресу. – Мне в ладонь лег картонный прямоугольник.
– Только не в воскресенье, – сдавила злосчастную карточку в руке, чувствуя, как бешено колотится сердце. – Вы же слышали, у меня назначена встреча.
– Которую вам придется перенести.
– Назначьте любой другой день, месье Орман, – вскинула голову, с вызовом глядя на него. – В воскресенье я не приду.
– Значит приползете.
От того, как это было сказано, по коже прошел мороз. Прежде чем я успела ответить, он развернулся и направился к лестнице. Прямой, как выхваченная из ножен сталь, и равнодушный ко всему, что осталось за спиной.
Прямой?
Я смотрела на него, не в силах поверить глазам. Орман не только не опирался на трость, скорее, перехватил ее как оружие: большой палец на набалдашнике, остальные сжимают шафт с такой силой, что тот чудом остается цел. Представить этого мужчину сутулящимся или прихрамывающим было решительно невозможно. Равно как и…
Мужчину из моего сна.
12
Я сидела на подоконнике и грызла карандаш. Вредная привычка, за которую меня постоянно стыдили, но сейчас стыдить было некому. Разве что мисс Дженни, и та спала, уютно свернувшись клубочком на тахте. А я рисовала. Рисовала несмотря на то, что было уже далеко за полночь – с выставки вернулась поздно. Рисовала, подтащив поближе лампу-артефакт (на нее уходила приличная часть жалованья, но художнице без такой лампы никуда). Рисовала, вытягивая образ из глубин сознания по чертам.
