Я могу, конечно, сказать правду. Могу объяснить, что он заставил меня проглотить столько таблеток, но кто же теперь поверит мне, ведь всем известен мой диагноз. Мое слово против слова Самого Уинна, сына Элдера Белла, генерального прокурора, законодателя штата, которого все так ценят, он ведь метит на губернаторский пост. Достаточно примера Трикс и Колли. Они не могли рассчитывать на справедливость. Их закинули сюда как хлам – и оставили гнить и умирать.
Сестра уставилась на меня: наверное, дошла до конца своего списка.
– Хорошо, спасибо, – сказала я.
Она поджала губы:
– Я спросила, есть ли у вас какие-нибудь вопросы?
– Нет.
Сестра двинулась к двери.
– Хотя вообще-то есть. Моя машина осталась в Бирмингеме. Что с ней, как вы думаете?
– Скорее всего, ее эвакуировали. – И вышла.
Великолепно – машина Джея теперь где-то на штрафстоянке, а у Уинна – и моя сумка и, возможно, ружье. И одному Богу известно, что сталось с сигарной коробкой, оставшейся в отеле. Да уж, позаботится обо мне братик. Теперь мне никак не успеть до воскресенья, я в полнейшем пролете!
Новый Причард оказался всего лишь более уродливой и технически оснащенной версией Причарда старого. Три угрюмых этажа из кирпича и цемента – духоподъемнее не бывает.
Если что и может высосать из человека остатки надежды и окончательно деморализовать, так это попытка посмотреть утреннюю программу по телику, забранному в металлическую клетку и поднятому аж на девять футов в высоту, при дребезжащем ртутном мерцании ламп дневного света.
Все вокруг было серым: блочные цементные стены, залитый эпоксидкой пол, а также двери, окна, металлическая сетка на дверях и окнах. И больные тоже. Пациенты, на мое счастье, в основном были смирные. Одни коротали день за игрой в карты или в Скребал. Другие решали кроссворды, смотрели телик или весь день сидели уставившись в окно. Беспокойные экземпляры бороздили коридор, некоторые сидели без движения в инвалидных креслах, другие бессвязно бормотали, обращаясь к невидимым собеседникам. Как минимум двое регулярно ходили под себя по большой и малой нужде, с завидным постоянством переполняя надетые на них памперсы для взрослых. Едкий аромат разъедал кожу, и кому-то всякий раз приходилось отправляться за санитарами.
В первый же день у меня прошла встреча с психологом: им оказалась молодая девица с асимметричной стрижкой, взъерошенными волосами и розовым стеклянным кольцом в ноздре, – судя по виду, только-только с институтской скамьи. Наша встреча проходила на сером (!) диване в сером (!!) коридоре, по которому туда-сюда расхаживали пациенты и персонал, – чтобы я, видимо, не слишком пугалась. Одна из пациентов, тощая девочка-подросток, прислонившись к стене, злобно смотрела на нас.
– Расскажите мне, пожалуйста, что с вами случилось, Алтея, – начала доктор Хипстер.
– Мой брат заставил меня принять таблетки, чтобы это выглядело как самоубийство, – улыбнулась я в ответ.
Выражение лица докторши не изменилось.
– Ваш брат? – переспросила она.
Она, конечно, знала, кто такой Уинн. Это знали все.
Потупив взгляд, она внимательно рассматривала планшет в руках.
– Почему вы считаете, что он заставил вас принять таблетки?
– Я не считаю, я знаю. И я… – Тронув челюсть, я почувствовала боль. И вдруг ощутила себя полностью опустошенной, обессилевшей. – Я думаю, что он что-то от меня скрывает. Некоторые факты из семейной истории, нечто ужасное, что происходит с женщинами из нашей семьи повторяется из поколения в поколение.
Я замолчала. Она посмотрела на меня так, что сразу стало ясно: она заранее знала, что я скажу. Как будто уже все слышала от кого-то еще – Уинн наверняка поставил ее в известность. Предупредил, что сестрица будет возводить на него поклеп. Смысла продолжать не было.
– У вас довольно давно уже наблюдается зависимость, – заключила доктор Хипстер, глядя в планшет. – И не так давно вам поставил диагноз «шизофрения» предыдущий психиатр. Вы знаете об этом?
А, так они решили все это зарегистрировать. Теперь я официально признанная шизофреничка. Еще одна из рода сумасшедших девиц с горы – такая же двинутая, как они все.
Докторша перевернула страницу:
– Здесь написано, что у вас есть любимая молитва?
– А это преступление – молиться?
Она поджала губы:
– Знаете, Алтея, шизофрения – это совсем не смешно.
– А я и не смеюсь.
Она проигнорировала мои слова:
– Но болезнь эту можно контролировать, и вы будете жить полноценно, возможно, даже вне больницы в окружении заботливых родственников.
Я вздохнула.
– Хотите ли ты сделать так, чтобы вам стало лучше? Слушаться и запоминать? Готовы ли выполнять все предписания врачей?
Я покрылась гусиной кожей.
– Сделаю все, что нужно.
Перед обедом мы все разбрелись кто куда – у нас было свободное время. Девчонка, смотревшая на нас в коридоре, остановила меня у дверей палаты.
– Ты ведь чуть не умерла, так? – спросила она.
Я открыла дверь.
– Так говорят врачи.
– А кого ты видела, когда, ну… понимаешь… – Ее глаза были как два провала отчаяния. – Иисуса? Свет? Что-нибудь еще?
