Я никогда не забывала. Я торжественно протягивала папе тетрадь, пролежавшую на коленях весь завтрак. Недавно папа начал носить очки, что только придавало ему более солидный вид. Он надевал их при чтении, кивал, улыбался, гримасничал, а порой даже от души хохотал. Луэлла и мама завтракали, как обычно, болтали, мазали на хлеб джем, подливали себе кофе, пока я сидела, стиснув руки, и ждала, когда папа поднимет голову и скажет: «Молодец, орешинка! Очень хорошо!»
Потом следовала честная критика. Он рассказывал мне, что вышло хорошо, а что — не очень, вел себя со мной, как с писателем, достойным его советов.
В оконном стекле я увидела свое отражение — бледная, худая, губы тонкие, будто карандашом нарисованные. Я никогда не стану пользоваться помадой. Чтобы папе не было стыдно. Я стянула перчатки и подняла руки к свету. Ногти были неровные, желтовато-белые. Они казались отвратительными, но я все же вынуждала себя смотреть на них, представляя Бога в виде уродливого гиганта, который льет из большого кувшина растопленный жир. Капли падают на пальцы и застывают комками. Может быть, я напишу для папы мрачную историю. Но кого теперь волнует, что он подумает? Его советы мне больше не нужны.
В шесть я спустилась к ужину, хотя не хотела никого видеть, даже Луэллу, которая, к моему удивлению, уже сидела за столом. Я устроилась напротив, радуясь, что она не протестует вслух. Это было хорошо. Мы просто не заметим произошедшего. Похороним. Забудем.
У меня на тарелке громоздились жареная свинина, картошка и зеленые бобы, но есть я не могла. И Луэлла тоже — она вообще положила руки на колени. Я по крайней мере ковыряла еду вилкой.
— Что случилось? — спросила мама. — Вы нездоровы?
— Мы много съели днем, — ответила я.
Меня тошнило от ее спокойного невинного вида. Вот бы она надела зеленое платье вместо строгого черного.
— Ты снова возил их к «Дельмонико»? — Она улыбнулась папе. — Ты их балуешь. Это такое легкомыслие и так на тебя не похоже.
— Такое легкомыслие и совсем на тебя не похоже, папа, — мрачно повторила Луэлла. — Между прочим, сегодня нам повезло встретить самую поразительную женщину современности, некую мисс Инес Милхолланд.
В груди у меня все сжалось. Я тронула языком обкусанную изнутри щеку и взмолилась, чтобы сестра замолчала.
Папа потянулся за перцем и улыбнулся маме:
— Помнишь ее отца, Джона Элмера Милхолланда? Он редактор «Нью-Йорк Трибюн». Моя мать приглашала его к себе, пока его взгляды на женские права не стали слишком экстравагантными, по ее меркам. — Папа слишком энергично молол перец над своей тарелкой.
На мамином лице ничего не отразилось.
— Имя знакомое, но я его совсем не помню, — пожала плечами она.
Луэлла не могла такого спустить:
— Инес Милхолланд вела парад суфражисток в Вашингтоне. На белом коне. Это было во всех газетах. Я тогда подумала, что она очень красивая. Папа любит красивые вещи. Правда, папа?
Папина улыбка увяла.
— На этот спектакль пришло больше людей, чем на инаугурацию Вудро Вильсона. Нашу систему выборов президента теперь совсем не уважают.
— Потому что она не дает права голоса женщинам, — заметила мама.
Все удивленно посмотрели на нее.
— Что такое? — Мама закончила есть и сидела со спокойным видом, положив на колени руки в перчатках. — Я не такая старомодная, как вы воображаете. Я считаю, что женщины должны голосовать. Не поймите меня неправильно, я не одобряю протестов и их манеры делать заявления… Например, та шестидесятилетняя дама, которая со знаменем стояла на горе в Перу. Я полагаю, что должен быть более тихий и дипломатичный способ добиться того же.
— Никто не станет слушать. — Луэлла мрачно посмотрела на папу, но он выдержал ее взгляд:
— Дерзких — не станут.
— А как женщины могут добиться того, чтобы их услышали?
— У каждого поступка есть последствия.
— Именно это я и имею в виду.
Они перебрасывались словами, как теннисным мячиком, ожидая, что противник попадет в сетку.
— Я ужасно рада, что ты нас представил. — Луэлла изобразила смешок. — Думаю, мы с великолепной мисс Милхолланд будем сражаться плечом к плечу. Сила — в массовости.
— Ты этого не сделаешь. — Папа покраснел.
— Я не это имела в виду, Луэлла. — Мама встревожилась, потому что беседа явно сошла с рельсов.
Я съежилась на стуле. Луэлла вела себя ужасно.
— Ты не помешаешь мне бороться за права женщин. Я буду делать то, что хочу. Как и ты.
Папа грохнул кулаком по столу так, что тарелка подпрыгнула:
— Да! Верно! Я заслужил это право, когда повзрослел!
— Через несколько месяцев мне будет шестнадцать. Я смогу выйти замуж, если захочу.
Мама громко втянула воздух сквозь зубы.
— Без моего позволения — нет! — У папы на скулах набухли желваки.
— Мне не нужно твоего позволения. Закон мне все позволяет, — торжествующе заявила Луэлла.
Обычно мама защищала Луэллу от папы, но это было уже слишком. Она молчала, глаза у нее были, как у лани, застигнутой лесным пожаром. Взгляд отца вспыхнул гневом.
— Что же, у тебя есть кто-то на примете? — насмешливо спросил он.
— Может быть.
Я знала, что Луэлла выдумывает, но складка на лбу отца явно доказывала, что он этого не знает.
