Хотя Луэлла и была в ярости из-за необходимости идти на отбор, станцевала она достаточно хорошо, чтобы получить свою первую роль — одного из семнадцати ангелов в дивертисменте по мотивам сказки братьев Гримм «Гензель и Гретель». Она не снизошла до того, чтобы поблагодарить маму, но гордость приободрила ее, хотя бы на время. В глаза вернулся блеск, и она снова стала выматываться на репетициях и спать после них. Мы с мамой ходили на каждую репетицию, радуясь возможности убежать от городской жары и спрятаться в прохладе театра. Мы сидели в плюшевых креслах и смотрели, как балерины скользят по сцене, как они прыгают, будто их тела ничего не весят, и взмахивают руками, как крыльями. На сцене будто оживали сказки Марселлы.
Однажды я, как обычно, сидела в кресле рядом с мамой, захваченная кружением на сцене и нарастающим крещендо струнных, но тут хореограф остановил музыку взмахом руки и подошел к Луэлле. Хлопнув в ладоши в паре дюймов от ее носа, он рявкнул:
— Фуэте! Фуэте!
Не медля ни секунды, Луэлла подняла руку над головой, вытянула ногу в сторону и принялась вращаться.
Мама напряглась. Ладони ее чуть приподнимались, когда она шептала:
— Круизе… да, да… пятая позиция.
— Фуэте! — снова гаркнул хореограф. — Фуэте! Фуэте!
Снова и снова Луэлла вращалась. Музыки не было, только резкие хлопки да мягкий стук туфелек Луэллы о деревянную сцену. Наконец хореограф опустил руки — и в театре стало тихо. Грудь Луэллы под легким лифом быстро вздымалась и опадала, щеки раскраснелись.
Хореограф указал на нее пальцем.
— Я больше не стану тратить на вас время, — сказал он. — Одна ошибка — и вам найдут замену.
Он махнул рукой дирижеру, который поднял палочку, и балерины разбежались по местам.
По пути домой мама села между мной и Луэллой на заднем сиденье автомобиля. Капли пота сбегали по шее шофера, солнечные лучи нещадно жгли, шумели трамваи и автомобили. Мама начала оживленно обсуждать выступление Луэллы, когда мы проехали мимо тележки с воздушной кукурузой, и я торопливо вставила:
— Давайте остановимся, купим кукурузы.
— Нет, и не перебивай! — отрезала мама.
Я обиделась и отвернулась. Стены домов мерцали от жары, влажная дымка висела над рекой из сюртуков и шляп, которая текла по улице.
— Пируэты у тебя хороши, и ритм ты держишь отлично. Но ногу надо отводить дальше! Дальше! — Она вытянула руку. — И тянуть носок, как только оторвешь ногу от пола.
Я покосилась на сестру, которая, отвернувшись от мамы, уставилась в окно. Раньше она любила говорить о балете и обсуждать каждую мелочь. Теперь она не промолвила ни слова.
Больно было смотреть, как мама пытается ее поддерживать. Она начала что-то говорить, затем вздохнула и замолкла. Несколько минут мы ехали молча, наконец мама сумела выговорить то, что давно собиралась:
— Мы с отцом решили отправить тебя осенью в Париж.
— Что?! — Луэлла резко повернулась. — Почему?
— Тебе шестнадцать. Это лучшее время для поездок за границу. Ты никогда не видела моей матери, своего дяди Жоржа и моей родной страны.
— А как же Эффи? Почему ей не нужно ехать?
Не нужно? Я бы с удовольствием поехала.
— Ты прекрасно знаешь, что Эффи не выдержать такой поездки.
— Я не хочу. — Луэлла скрестила руки на груди.
— Не будь такой неблагодарной. Это не помешает твоим танцам. Спектакль в сентябре, и мы устроим поездку в октябре.
— А как же школа? — поинтересовалась Луэлла, хотя я прекрасно понимала, что до школы ей дела нет.
— Назовем это каникулами. Ты нагонишь. Путешествие в Европу лучше любых учебников.
— Я не еду.
— Не глупи. Что за девушка, которая не хочет увидеть Париж?
— Я не хочу! И танцевать в «Гензеле и Гретель» тоже не хочу.
Мама притихла. Взгляд ее метнулся вперед, она сцепила руки, как будто что-то сминала. Повисла неприятная тишина.
— Ты подписала договор. У тебя нет выбора.
Луэлла опустила плечи. Умоляюще посмотрела на маму:
— Ты слышала Михаила. Я ужасна. Он собирается меня заменить. Я слишком тяжелая. Другие балерины — как стручки. Они вдвое меньше меня. Не знаю, почему я заняла первое место на просмотре. Меня ноги не слушаются. У меня мозоли. Я не умею делать фуэте и не хочу уметь.
— Это ребячество. Ты слишком усердно трудилась, чтобы теперь бросить.
— Ты же бросила.
Мама наклонилась вперед, повернулась к Луэлле и вцепилась в сиденье перед собой:
— По большому счету нет. Жизнь балерин коротка, и моя закончилась.
Она порывисто стянула перчатку, подняла руку в воздух, демонстрируя уродливые шрамы, нежные и розовые, как кожа младенца.
— Думаешь, кто-то хотел видеть это на сцене? — Голос у нее стал высоким и пронзительным. — У тебя нет ни одной из моих трудностей. Я не воспитывала тебя лентяйкой. Сбрось вес. Перевяжи ноги. Ты не бросишь балет!
