— У меня есть план, как нам найти человека, скрывающегося под вывеской «полицейская мафия», — без всякой связи с национальным строительством сообщил Пятоев, — для нас это будет проблема одного вечера.
Солнечным утром следующего дня в полицейский участок, с выражением лица, не предвещавшем ничего хорошего, вошла видная деятельница театра Варвара Исааковна Бух-Поволжская. К тому времени в полицейском участке уже находился Рабинович, который забежал о чем-то посоветоваться со своим старым знакомым, дежурным офицером.
Впервые дежурный офицер увидел Бух-Поволжскую в отделении полиции, где она робко и застенчиво пыталась выяснить судьбу своего чемодана. За прошедшее время в её облике произошли разительные перемены. Чувствовалось, что за три недели, проведенные в Израиле, она не только окрепла физически, но и закалилась духовно. Просительные интонации, которые так тронули сердце дежурного офицера, сменились на голос, звенящий металлом. По-настоящему громко зазвучали интонации человека, глубоко убежденного в правоте своего дела, пламенного борца за свои неотъемлемые права.
— Практически только что я была зверски изнасилована, — не терпящим возражений голосом заявила Варвара Исааковна дежурному офицеру, — и в настоящее время мне не обходимо дать свидетельские показания.
— Вам придется немного подождать, — мягко возразил дежурный офицер.
— Вы что, не видите, что мне дурно? — взревела Бух-Поволжская ударяя кулаком по столу перед носом дежурного офицера. — Вы что не понимаете, что с точки зрения психического здоровья я агонизирую? Меня может спасти только Мустафа!
— Нет, — осадил Рабинович выдающуюся деятельницу театра, — грубые полицейские могут неправильно понять тонкие душевные порывы ослабленного психиатрическим лечением чистого бедуинского юноши.
— Что она говорит? — спросил Рабиновича дежурный офицер, который, к счастью, не русского языка знал. — Кто такой Мустафа и почему она разлила мой кофе и съела половину моего торта?
— Несчастная одинокая женщина, — перевел Рабинович на иврит рассказ Варвары Исааковны с легкими, чисто техническими неточностями, — дожить до пятидесятитрехлетнего возраста девицей для того, чтобы быть изнасилованной какими то Хомяком и Сапогом. Но при том она оставалась верной каком-то Мустафе.
— Как раз по этому поводу мне звонил Шай Ругальский и приказал замять дело, — сообщил дежурный офицер, настроение которого заметно испортилось, — дело замять невозможно, с высоким начальством конфликтовать не хочется. Ну почему это всегда случается в мою смену?
— Все будет хорошо, — утешил Рабинович расстроенного работника правоохранительных органов, — Ты когда-нибудь встречал пышущую здоровьем зрелую женину, которую изнасиловал хомяк или, тем более, сапог. Это же бред. Эта тетка совсем чокнутая, до пятидесяти трех лет дожила, и всё в девицах. У нас в сумасшедшем доме таких к кроватям сразу привязывают. Отправь её с патрульной машиной в психбольницу, а в конце смены доложишь, что приходила женщина, выглядит странно, ведет себя неадекватно, утверждает, что является шейхом Мустафой. Месяц она там полежит, как минимум. А у тебя все по уставу. И дело не закрыто, и начальство не обидел.
— И что бы я делал без сумасшедшего дома? — радостно воскликнул дежурный офицер, и уже через час Варенька уже пила чай с вишневым тортом в окружении заботливых санитаров отделения судебно-психиатрической экспертизы.
— Значит, вы говорите «Шай Ругальский»? — переспросил Варвару Исааковну Пятоев.
— Голубчик, сколько можно переспрашивать? — с достоинством отвечала видная деятельница театра, — я еще нахожусь в том возрасте, когда воспоминания еще не потеряли яркость, а имена мужчин еще не путаются между собой. Напротив, вспоминать об этом мучительно интересно и полезно для здоровья.
— Навестить нужно маньяка, — убежденно сказал Шпрехшталмейстер, — исполнить парню акробатический этюд. Это наш долг.
— Отчего же не навестить, — согласился Пятоев, — навестить надо. Только к этому визиту необходимо привлечь Гришина. По поводу старшего лейтенанта у меня есть определенные надежды.
— Обязательно приду, — выслушав гостей, сообщил Гришин, — люблю наносить визиты незвано. Более того, рассматриваю это как выполнение своего воинского долга.
— Так ты хуже татарина, — констатировал Шпрехшталмейстер.
Но отвлечёмся на минуту от описания примеров с честью выполненного воинского долга, — вновь вернул бразды правления в свои руки Гришин, — и вернемся к теме недавней нашей беседы. В гости я, конечно, пойду, но прежде выскажу вам все, что наболело на душе.
