Часы Вивьен были инкрустированы бриллиантами по ободку прямоугольного циферблата, сделанного из 18-каратного золота. Это была недавняя модель французского дома драгоценностей и потому вряд ли досталась по наследству. Алек узнал ее, потому что всегда уделял много внимания стилю. Он знал, что внешний вид влияет на жизнь – как человек одевается, как выглядит, как выражает успех. Поэтому он носил идеально подогнанные по фигуре белые рубашки и пиджаки от «Гивза и Хоукса» с Савиль-Роу, 1, и идеально начищенные и отполированные броги из «Ботинок Баркера» на Джермин-стрит, магазинов, которые давно посещали его отец, дед и прадед.
Сев в кровати, все еще обнаженный Алек покрутил часы в руках. На обороте была единственная дата: 22 января 1942. Он задумался, что она могла бы значить.
– Что ты делаешь?
Алек вздрогнул и вернул часы с книгой на место. Он медленно обернулся к Вивьен, которая перекатилась на другой бок и лежала, опершись на правый локоть.
– Доброе утро.
– Я спросила, что ты делаешь.
– Милые часики. И я не узнал книгу. Хорошая?
Вивьен одарила его одним из своих привычных подозрительных взглядов. Алек почувствовал, что предшествующие десять часов оказались под угрозой ускользнуть так же, как часы.
– Сомневаюсь, что книга тебя заинтересовала.
Она полностью поднялась, одетая в одну только тонкую мятно-зеленую комбинацию.
– Как я сказал, часы милые. Подарок? – Он достаточно знал о Вивьен, чтобы не сбежать в испуге – это ее только сильнее восстановит против него.
– Да. – Она откинула покрывало и свесила ноги с противоположного края кровати, прежде чем направиться к умывальнику в углу. Он проследил, как она собирает длинные волосы в небрежный пучок, брызжет холодной водой в лицо, затем вытирает его висящим рядом полотенцем в бело-голубую полоску. Она накинула вязаный оранжевый халат и с потусторонним спокойствием вышла в маленькую гостиную с кухонькой.
Алек молча смотрел сквозь открытую дверь, как Вивьен зажгла газовую плиту и поставила чайник. Он продолжил смотреть, как она заваривает им чай, точно как в магазине и так же обиженно. С одной стороны, ему нравилась домашность этого, кормление и забота о нем, будто он был ей чем-то бо2льшим, чем просто коллега или краткая связь. Но часть него боялась обманчивой нормальности этого жеста – он уже полностью приспособился к быстрым сменам настроения Вивьен.
Она вернулась к кровати и поставила поднос с чаем на сбившиеся простыни между ними. Она ничего не сказала, просто разлила чай и начала маленькими глоточками пить свой, пока он молчаливо сидел там, все более тревожась.
– Подарок от родственника? – наконец спросил он, вкрай взбудораженный этим ее новым, нечитаемым настроением.
– Своего рода.
– Мужчины?
– Ммм. От моего жениха, вообще-то.
Алек почти выпрыгнул из кровати.
– Твоего
– Расслабься. Он мертв.
Но ее резкие слова нисколько не помогли ему в этом.
– Почему я только сейчас узнаю об этом?
– Это никого, вообще-то, не касается, так ведь? Вещи, которых в жизни не происходит?
Теперь его догнало собственное раздражение, и Алек сказал вещь, которую – он уже знал – говорить не должен, вещь, которая оттолкнула ее навсегда. Годы спустя он так и не мог понять почему.
– Что ж, полагаю, это все объясняет.
Она уставилась на него.
– Ты же не…
– Ты просто… сама понимаешь… довольно откровенна в постели.
Вивьен без единого слова встала, будто вздернутая невидимой нитью, и ушла из маленькой квартирки в ванную комнату в холле. Алек настороженно слушал, как сперва дверь спальни, затем входная, а затем и дверь ванной по очереди с грохотом захлопнулись за ней.
Алек с силой шлепнул себя по лбу основанием ладони.
Вивьен вернулась, отрезав большую часть волос, невольно сделав себя еще привлекательнее для него.
Эта гравировка оставалась загадкой, и Алек мучился ее значением годами.
А теперь, четыре года спустя, это сокровенное знание о часах стало известным всему магазину и по меньшей мере трем американским гражданкам и уберегло Вивьен от тюрьмы.
После переезда в Лондон Эви Стоун пристрастилась к тому, чтобы проводить воскресенья в Британском музее.
Ее соседка по квартире, Шарлотта, работала по выходным горничной, оставляя Эви в одиночестве. Она быстро выстроила следующий распорядок: миска простой овсянки и молоко, затем длинная поездка до музея, где она часами проводила исследования в его библиотеке.
Однако в это воскресенье Эви направилась в Музей естествознания. Зайдя недавно в тупик в Британском музее, она задумалась – возможно, полезная ее поискам информация могла оказаться в архивах знаменитого ботаника и садовода Джона Клодиуса Лаудона. Это тоже было частью пазла, который Эви Стоун время от времени пыталась сложить последний год.
