Девушки из хижины полностью

Он сам мог считаться произведением искусства, более изумительным, чем любой экспонат, украшающий девственно-белые стены нашей галереи. Через несколько секунд я сумела убедить себя, что он, скорее всего, смотрит так на всех женщин. Такие мужчины – потрясающе, до неприличия красивые, от которых захватывает дух, – распространены так же широко, как населяющие подземку гигантские крысы или длинноногие красавицы из Восточной Европы, приезжающие в город с надеждой получить контракт с «Вильгельминой» или Ай-Эм-Джи. Они – часть местного ландшафта, здешней культуры. Их нетрудно обнаружить, если только задаться целью и поискать, но, видит бог, у меня такой цели не было.

Через секунду появился мистер Беркшир, наше мгновение закончилось, и как только они ушли наверх, Марин сказала мне, что Брант Гидеон станет следующей горячей штучкой, а уж она-то знала. В художественном мире искусства Нью-Йорка она держала ухо востро, а я была всего лишь наивной двадцатидвухлетней девицей, новоиспеченным специалистом по истории искусства. Еще чернила в дипломе не высохли.

Выйдя после встречи, Брант, не теряя времени, попросил у меня номер телефона и свидание в пятницу вечером в каком-нибудь уютном, неприметном заведении в Ист-Виллидж. Все, что я помню, – желание сказать «нет» и показаться отрешенной и незаинтересованной, но сердце у меня колотилось так, что я ничего не соображала, и Марин ответила за меня.

Именно в этом баре в Ист-Виллидж он ровно через год сделал мне предложение. Еще через год женился на мне в поместье моих родителей в Нантакете, поклявшись в вечной любви перед лицом 624 гостей. Весь вечер он не выпускал меня из виду ни на секунду. А когда вечер закончился, снял туфли со шпильками с моих усталых ног и на руках отнес к ожидающему автомобилю, умчавшему нас в номер отеля на побережье. Там мы наскребли сил заняться любовью, и не единожды, а дважды, и наутро повторили – перед тем, как улететь в Европу, на медовый месяц.

Тогда мы были счастливы. Я никогда не поверю, что это не так.

Рассматривая снимки, подолгу задерживаюсь над каждым, пока меня не настигает приступ ностальгии с ее светлой грустью и неизбежной тоской, и все-таки листаю дальше. У нас улыбки до ушей, искрящиеся глаза полны жизни. Вот мы решили вздремнуть под Эйфелевой башней в Париже. Ночуем в ирландском замке. Прыгаем по скалам в Финляндии. Наш медовый месяц во всем его волшебном великолепии здесь, полностью задокументированный. В самом конце альбома нахожу клятвы, которые мы написали друг другу.

Достаю из конверта клятву Бранта и перечитываю. У него аккуратный, убористый почерк с завитушками, и листок фамильной льняной бумаги размером пять на восемь дюймов исписан полностью.

Николетта,

Я никогда не верил в любовь с первого взгляда и никогда не думал, что создан для брака… но потом встретил тебя, и все, что, как мне казалось, я знаю о себе, переменилось. Вот так. Позволь мне, во-первых, прямо и откровенно признаться, что поначалу мое внимание привлекла твоя красота. Но к концу нашего первого свидания я понял, что кроме сапфировых звездных глаз и заразительного смеха ты обладаешь умом и грацией.

Я не могу насытиться тобою. Не знаю, хватит ли нам этого «навсегда», но есть только один способ проверить…

Твое кольцо я носил в кармане несколько месяцев, прежде чем набрался храбрости сделать тебе предложение. Хотя я был уверен, что ты скажешь «да», потому что к тому времени мы оказались в плену прекрасного и правильного чувства… но какая-то часть меня боялась услышать «нет», боялась, что тогда придется прожить жизнь без тебя, а мне это казалось смертным приговором.

Но как-то вечером мы проходили мимо витрины «Картье», и ты остановилась возле колец – всего на секунду, думая, что я не вижу, и я все понял.

Я понял, что ты скажешь «да».

И в следующем месяце я сделал предложение. И ты сказала «да». И вот мы здесь.