Брант оборачивается к жене:
– Я отвез ее рисунки в город, в багетную мастерскую, чтобы поместили в рамки. Хотел сделать что-то особенное… понимаешь, как художник художнику.
Она внимательно смотрит на Бранта, хотя трудно сказать, верит ему или нет.
Повернувшись снова ко мне, он говорит:
– Слушай, если хочешь, поедем вместе в город и заберем их.
Вздохнув, я опускаю руки. Если он хотел сделать мне приятное, то я веду себя грубо. В конце концов, он же говорил, что мне не следует стесняться своих работ.
Мне кажется, раз все прояснилось, нужно отбросить сомнения.
– Извините, – говорю я, не желая становиться причиной раздора. – Я перенервничала. Привязываюсь к своим работам, вот и все.
– И не только ты. Я тоже. Не беспокойся об этом. – Брант небрежно машет рукой. – Вполне понятное дело.
Возвращаюсь в общую комнату, оставив их у лестницы, возле шкафа для верхней одежды. Снова с головой ухожу в книгу, где все не то, чем кажется, и каждый выдает себя за кого-то другого.
Слава богу, что это вымысел.
Будь все иначе, я заполнила бы уикенд, разъясняя девочкам, как заказывать пиццу, как играть в классические игры типа «Монополии» и «Сорри!». Обучила бы их пользованию такими чудесами, как стиральная машина и сушилка, познакомила с лучшими образцами поп-музыки последних двух десятилетий. А между дел мы посмотрели бы с полдюжины фильмов Диснея, заодно разрисовывая друг другу ногти и листая журналы мод.
Будь все иначе, я бы вернула им детство и юность и дала бы как можно больше за самый сжатый срок, потому что теперь в любой день мы можем узнать про тело, найденное в лесу, и в их жизнь нагрянет еще одна трагедия.
Вместо этого я стою лицом к лицу со своим неверным супругом.
– Привет, – произносит он, засовывая в карман телефон.
Окинув взглядом его джинсы и рубашку-поло, я спрашиваю:
– Не бегал сегодня утром?
Он пожимает плечами:
– День отдыха.
Складываю руки на груди, интересуюсь:
– Какие планы?
Брант смотрит на лестницу.
– Собирался пойти поработать.
Улыбнувшись, муж проходит мимо, поднимается по ступенькам. На ходу достает телефон, смотрит на экран, снова отправляет в карман.
Сколько его знаю, во время работы он всегда включает авиарежим. Ни Интернета, ни вай-фая, ни звонков.
Неукоснительно.
– Ждешь важного звонка? – спрашиваю я.
Он усмехается.
– Что?
– Ты захватил телефон в студию.
Брант разворачивается ко мне всем телом, и я замечаю, что у него слегка раздуваются ноздри.
– Да, действительно. Жду.
Меня охватывает жаром, комната начинает вертеться, но я должна это сделать.
– От Бет? Из Нью-Йорка? – продолжаю я. – О, погоди. Ты же разговариваешь с ней по пятницам, с девяти до десяти, когда меня нет дома. Правильно…
– Ник…
Не хочу, чтобы девочки слышали, поэтому поднимаюсь по лестнице, прохожу мимо него. Если у Бранта осталась хоть капля здравого смысла, то он последует за мной.
Он так и делает.
Как только мы входим в нашу комнату, я закрываю дверь и поворачиваюсь к нему.
Паника не просто написана у него на лице, она высечена.
Он попался. Все кончено. На нашей совместной жизни поставлен крест.
– Когда ты собирался мне сказать? – спрашиваю, стараясь не заплакать.
– Когда решу, что ты готова услышать правду, – отвечает он.
– Шутишь? Кто ты такой, чтобы решать, когда я готова?
– Я знаю тебя, Ник, – возражает он. – И знаю, через что тебе пришлось пройти.
– Бога ради, я не какое-нибудь долбаное яйцо Фаберже. – Зажав пальцами виски, на секунду зажмуриваю глаза. – Сколько это продолжается?
Он начинает говорить, но я перебиваю:
– И почему ты посылал ей деньги с моего счета?
– Потому что исчерпал свои сбережения, – говорит Брант, опускаясь на край кровати и обхватывая голову руками. Выглядит он скорее до изнеможения уставшим, чем виноватым. Возможно, необходимость хранить столь страшную тайну в конце концов сказывается и на нем, но мне сейчас все равно.
Теперь, когда я все узнала и наш союз рухнул, мне не хочется видеть этого человека, не хочется произносить его имя, даже думать о нем.
– Не понимаю, почему ты не покаялся, – говорю я с озадаченной улыбкой на лице. – То, что ты сделал… это переходит все границы. Я такого от тебя не ожидала.
Подняв на меня взгляд, он шевелит губами, потом, помолчав, спрашивает:
– Что тебе известно? Только точно?
– Я знаю про деньги, телефонные звонки, женщину… про дочь, – отвечаю я.
Левой рукой он проводит по щеке. На пальце сверкает ничего не значащее обручальное кольцо.
– Сколько ей лет? – спрашиваю я.
Он поворачивает ко мне голову.
– Девять.
Я отшатываюсь, словно от удара, на глаза наворачиваются жгучие слезы.
– Девять? – шепчу я. – Девять?
У меня учащается дыхание, тяжелеет тело. Глаза горят от близких слез, но я цепенею от шока и не могу по-настоящему заплакать. Как же я могла не знать?
– Почему все это время ты оставался со мной? – выговариваю я.
У него брови на лоб лезут, и он смотрит на меня так, словно я оскорбила его идиотским вопросом.
– Как почему? Ты моя жена. Я люблю тебя.
Усмехнувшись, отвожу взгляд.
– Ах, да. Похоже, ты принял те клятвы близко к сердцу, не так ли?
Брант встает и, нахмурившись, подходит ко мне.
