– Как она вас, – говорит он.
– Что, простите?
– У вас кровь на щеке.
– Ой, – только и говорю я, провожу рукой по щеке, и её начинает щипать. – Да она устала, бедная… Кажется, день немного не задался у нас обеих. – Я пытаюсь перевести всё в шутку, но тут сознаю, насколько нелепо я, должно быть, выгляжу. Причёска, бывшая ещё несколько минут назад аккуратно уложенной, растрепалась, щёки наверняка пунцовые от оплеух, которыми меня наградила собственная дочь. И плюс ко всему на ногах у меня нейлоновые колготки и туфли на высоком каблуке, несмотря на пронизывающий ветер и снегопад. В общем, образцовой матерью я совсем не выгляжу – но это не новость.
– Да ничего страшного. Могу себе представить, каково это.
У меня на этот счёт большие сомнения, но я помалкиваю. Смущённо улыбаясь, я киваю и делаю шаг к машине – внезапно у меня возникает желание как можно скорее смыться.
– А теперь за папой заедете? – спрашивает незнакомец до того, как я успеваю сесть в машину.
Я замираю, внутренне ликуя. Этот вопрос означает лишь одно.
– А папы у нас нет – мы вдвоём.
– Вот оно что, – произносит мужчина: теперь его очередь смущаться.
Тогда я решаю облегчить ему жизнь и, прежде чем он успевает сказать что-то ещё, выпаливаю:
– Я оставлю вам свой номер.
Он звонит на следующий день, и мы договариваемся о встрече. Поскольку я в этой жизни одна как перст, да и няню ещё поди найди, мне не остаётся ничего иного, кроме как пригласить его к себе. В его голосе я улавливаю колебание. Он бы наверняка предпочёл встретиться где-нибудь в ресторане или в баре – подальше от ребёнка и от квартиры, кричащей всем своим видом, что в ней живёт мать-одиночка. Однако потом он всё же соглашается. Да, он готов прийти. Почему бы не сегодня вечером? Звучит неплохо. Даже лучше, чем неплохо, – хочется сказать мне. Сколько же времени прошло с тех пор, как я проводила вечер с кем-то ещё, кроме неё? Даже и вспоминать желания нет.
Вечером она будто почувствовала, что что-то произойдёт: ноет, пока я её мою, и снова ноет, когда я переодеваю её ко сну, да ещё и есть отказывается. Когда она в таком настроении, просто нытья ей, конечно, мало: ей надо царапать меня, кусать, бросаться на пол, рискуя заработать синяки и шишки. Я подхватываю её за голову, чтобы она её себе не разбила, а она впивается ручками мне в лицо и сжимает щёку, насколько хватает её силёнок. Я вскрикиваю и прежде, чем сознаю, что делаю, наотмашь ударяю её по лицу. Непроизвольная реакция. Звон пощёчины эхом отдаётся во всём доме. Следующие пару мгновений стоит мёртвая тишина. Но только пару, потому что по их истечении она поднимает такой крик, что мне кажется, будто я глохну.
Я бросаю взгляд на часы, вижу, как уже поздно, и тоже даю волю слезам. Они текут в три ручья, обжигая мои расцарапанные щёки. Рефлекторно бросив взгляд в зеркало, я вздрагиваю при виде самой себя: опухшие глаза и пурпурные щёки с глубокими царапинами. И как же я теперь встречусь с этим мужчиной? Как я теперь вообще с кем-то встречусь?! Девочка всё ещё корчится на полу, а я распрямляю спину и смотрю на неё, чувствуя, как у меня подёргиваются пальцы. Во мне бурлит гнев. Это она во всём виновата! Как же мне хочется в неё вцепиться и зашвырнуть в спальню. Чем дольше я на неё смотрю, тем неистовее моя ярость, и, не в силах её обуздать, я истошно кричу:
– Заткнись, сопля зелёная!
В следующий момент я хватаю её за руку и волоком затаскиваю в спальню.
Не успеваю я захлопнуть дверь, как раздаётся стук из прихожей. Я цепенею – застываю как соляной столб. В дверь снова стучат. Я прислоняюсь к стене, а потом медленно сползаю по ней, пряча лицо в ладонях.
Он больше не стучит, а просто разворачивается и обращается в бегство. Я представляю, как он, перепрыгивая через две ступеньки, стремительно спускается по лестнице, выбегает из подъезда, садится в свою машину и захлопывает дверцу, вытирая со лба холодный пот. «Пронесло!» – думает он. Конечно, он всё слышал: крики, плач и всё остальное. Сколько он простоял за дверью? И что подумал обо мне? Больше он мне ни разу не позвонил.
Я издаю стон, тру глаза и оборачиваюсь в сторону спальни. Из-за двери по-прежнему раздаются рыдания – даже не рыдания, а всхлипывания и какое-то монотонное бормотание. В этот момент у меня нет ни малейшего желания её успокаивать: я не хочу её видеть, не хочу слышать. В этот момент мне лишь хочется, чтобы она была чьей-нибудь чужой проблемой. При этих мыслях я чувствую укол совести – вслух я бы такого никогда не сказала, но именно такие чувства мной овладевают. Подходить я к ней не хочу – никакой любви я ей дать не могу. Вместо этого я заползаю на диван, с головой накрываюсь одеялом и засыпаю.
Орудуя расчёской, Хекла пыталась распутать образовавшийся у неё на затылке волосяной клубок, но, не достигнув цели, попробовала пригладить его руками в надежде, что никто этого бугорка не заметит. Затем она надела толстовку с капюшоном и перекинула через плечо школьный рюкзак.
