Надо заметить, что m-me Карамзина очень любила меня, а с меньшей дочерью ее, Елизаветой Николаевной, мы так подружились, что были на «ты».
Когда я выслушала ее, мне так стало обидно от незаслуженного выговора, что я ответила:
– Если уже дедушка не только разрешил, но сам предложил нам ехать вместе, то мне нечего было спрашивать позволения других.
Она обиделась; положим, что я была не вправе так отвечать ей, но я тоже была вспыльчива. Отправляясь на сон грядущий, я извинилась, и мир был возобновлен.
Накануне нашей свадьбы мы поехали вдвоем на кладбище за благословением моей матери, где, стоя на коленях у ее могилы, дали обет не изменять до гроба нашей взаимной любви. Обет был свято сдержан нами.
Паткуль обедал у нас, но вечером уехал довольно рано, жалея, что не услышит серенады, которую под моим окном собирались пропеть дерптские студенты.
О серенаде я под секретом была предупреждена родственником бабушки, тоже студентом, который посоветовал мне показаться им в окно или бросить ленточку в доказательство, что любезность их принята мною благосклонно. В одиннадцать часов молодежь, числом от двадцати до тридцати, собралась действительно и спела очень стройно и согласно в честь мою Standchen. Показаться я не могла, готовясь ложиться спать, поэтому, выбросив в открытое окно из-за спущенной шторы ленточку, я поблагодарила их на немецком языке, после чего, провозгласив мне «hoch! hoch!» и бросая фуражки вверх, они удалились.
Настало 27-е число августа, счастливый для меня день.
Утром приехал шафер с подарками и запиской жениха, в которой он извиняется, что не исполнил моего требования не подносить мне подарков, но так как фермуар и букеты сделаны из перстней, пожалованных ему наследником, то он надеется, что я приму их и надену к венцу. Это не входило в мои намерения, я желала быть одетой как можно проще и не иметь на себе никаких ценных вещей, но так как это было его желание, то тетушка сказала, что я обязана исполнить его.
Около двух часов приехал шафер объявить, что жених в церкви. Дедушка и отец благословили меня иконами, а тетушка Траверсе, приехавшая с дядей на канун из Петербурга, была моей посаженой матерью. Меньшой брат с образом ехал с нами.
Вся прислуга выбежала на улицу, сопровождая меня лучшими пожеланиями, когда я садилась в карету.
Я сознавала, что это самый важный шаг моей жизни; вернусь из церкви не той уже беззаботной молодой девушкой, какой выезжала из дома деда, вернусь не под моей девичьей фамилией, и на мне будут лежать серьезные обязанности, который я дала себе слово свято исполнять. Я была так уверена в любви и честных правилах моего жениха и так сильно полюбила его сама, что ни минуты не сомневалась в моем будущем счастье.
Все, что знало меня с детства, собралось у церкви посмотреть на жениха; не только церковь, но и улица были переполнены народом.
По окончании обряда мы прямо отправились к дедушке, куда съехалась вся родня мужа, посаженные, шафера и подружки.
Стол, накрытый для большого парада в зале, был украшен несколькими изящно сделанными пирамидами из живых цветов собственного изобретения и трудов доброй бабушки. С благословенной нашей семьей нас сидело за обедом около пятидесяти человек.
После чая, сняв венок с головы и разделив его на ветки, я с завязанными глазами раздала их подружкам и шаферам, которые встали вокруг меня кольцом. Есть примета, что та, которая первая получит ветку, скоро выйдет замуж; на этот раз примета осуществилась.
Когда мы переоделись по-дорожному и вошли в зал, то созвали всю прислугу и, по русскому обычаю притворив двери, уселись по местам. Водворилось полное молчание; тихий ангел пролетел!.. Затем встали, помолились и простились. Родные мои отпускали меня на новую жизнь с благословением и пожеланиями полного безоблачного счастия.
Расставаясь со своими, я удерживалась от слез, чтобы для них не усиливать тяжести минуты расставания. Вследствие этого tante Catherine сочла меня неблагодарной, но вместе с тем обещала мне навестить нас в Петербурге и привезти сестру мою Aline, с которой я была очень дружна.
Когда мы уселись в карету, заложенную четверкой почтовых, провожавшие нас закричали нам «с Богом»; мы перекрестились, ямщик свистнул, ударил по лошадям, и карета укатила. Из окон кареты мы махали платками в ответ машущим нам с крыльца, пока поднявшаяся из-под колес пыль не заслонила нам окончательно все и всех. Проехав шлагбаум, карета вдруг остановилась; горничная моя, финляндка, сидевшая на сиденье за каретой, уронила мешок с своим запасом яблок и бутылкой eau de Cologne; последняя разбилась, но надушенные яблоки она тщательно собрала.
