С неряшливой коровой намучаешься. Ей все равно, где валить свои оладьи — в стойле или на выпасе, и непременно она уляжется в навоз. Всегда в навозе с хвоста до рогов.
Жадная корова тоже скотина особенная.
У папы однажды была красно-белая корова. С хмурой мордой и ненасытная. Жевала с раннего утра до позднего вечера. Даже тогда, когда другие, закинув хвост на спину, удирали от оводов или забирались от жары в кустарник. Если случалось, что какой-нибудь неопытный теленок начинал щипать траву у нее под носом, наша ненасытная и жадная Лийзу тут же била его рогами в брюхо. Прямо на людской манер.
Даже после вечерней дойки она жадно хватала на краю загона грубые стебли, которые ни одна животина есть не хотела. Когда же наконец Лийзу загоняли палкой в хлев, она приходила в ярость. Брюхо у нее так раздувалось, что ноги подкашивались. И несмотря на прожорливость, она давала молока гораздо меньше, чем любая другая корова в деревне.
Кроме Техвануса, никто не попался мне на глаза. Техванус возился с каким-то колесом. В конце концов закатил его обратно в каретный сарай.
Дверь задней комнаты вела в сад, принадлежащий Суузиной семье. В саду меня видели бы лишь деревья и кустарники. И птицы. Наливались яблоки. Во всем ощущалась свежесть, все росло наперегонки. Я налущила горсть сладкого горошка. Набила им рот. Шкурки стручков отнесла кроликам. Они возбужденно тыкались в мои пальцы мягкими губами. Они, как и я, были лакомками.
Подумать только: Гиммлер нежно любит ангорских кроликов.
Я села на лавочку перед входом. Здесь не было войны, не было ни мертвых, ни раненых. Лишь дохлый паук размокал в чане с дождевой водой. Ни единого оккупанта. Словно земля уже свободна и принадлежит самим эстонцам.
Закрыла глаза. Чтобы продолжить самообман.
Праздное сидение было непривычным. Солнце затопило сад. Настурции поднимались по стене. Прямо как трескучее пламя. Я раздумывала: куда бы спрятать револьвер?
Ждала племянников. Близнецы отправились на край покоса: искать ягоды. Вскоре они вернулись. Как только услыхали обо мне от матери на поле. Совсем меня не чуждались, хотя и не могли помнить:
— Хочешь посмотреть на моих лапочек? — спросила Пийбе. Принесла полный передник маленьких тряпичных кукол. Положила мне на колени. Потом забрала их. Позвала меня в конец сада, в песочницу.
Пийбе принялась усердно строить дома. Когда они были готовы, поселила в них кукол. Затем пришел Паал и, завывая, закидал песочные дома градом камней.
— Паал! Паал! Почему ты разрушил домики Пийбе? — крикнула я.
— Так ведь война! — ответил Паал. — Я разбомбил их.
Пийбе кивнула. Само собой разумеется. Начала откапывать кукол из песка.
— Все мертвые, — сообщила Пийбе.
Я спросила: разве ей кукол не жалко? Она пожала плечами.
— Война ведь, — сказала она. — Ведь их бомбили.
Паал объяснил свои действия:
— Я — то немецкий самолет, то русский.
Затем Паал стал копать могилы для кукол. Под кустами сирени на кукольном кладбище. Пийбе украшала могильные холмики настурциями. Паал сказал:
— Куклам был поставлен красивый деревянный крест. Но один мальчик украл его.
— Мы зовем его теперь крестовором, — сказала Пийбе.
Я спросила:
— А в усадьбе немцы бывают?
— Бывают, а как же, — ответил Паал.
— И что же они тут делают?
Паал пожал плечами.
— Меняют вещи и просят поесть.
— А мать дает им?
— Дает, — сказал Паал. — Иногда и не дает.
Когда я в кухне, невзирая на боль в руке, толкла картофельное пюре, близнецы уже играли в новую игру. С другими детьми. Паал хотел быть их матерью. Обещал пойти в лавку, принести хорошие вещи. Говорил им:
— Я пойду через густой лес. Возьму с собой ружье. Может, навстречу выйдет волк. Вы сидите тихонько на дереве, пока ваша мама не вернется.
Дети его слушались. Паал пошел за конюшню. Ружье на плече, ведерко для песка в руке. Немного погодя вернулся. Крикнул:
— Дети! Дети! Поглядите, ваша мама застрелила в лесу волка! Тетерева не добыла. Тетерева не играли. Жутко холодная была погода.
Дети прыгали от радости, что мать вернулась домой. Это Паалу очень нравилось. Он похвалил их:
— Ах какие молодцы — вышли меня встречать! — Он был только недоволен их недогадливостью. — Да помогите же нести ведро! Ведь видите же, матери не под силу. Мать тащит на спине волка.
Вечером начались расспросы.
Моя сестра Суузи:
— Я ездила тебя искать, госпожа Амаали полагала, что ты подалась в Россию.
Я:
— Почему она так предполагала?
Суузи:
— Она видела тебя в красноармейской форме. Хотела я забрать оттуда твои вещи, но она сказала: нет вещей, уже забрали. Я спросила, кто забрал? Куда забрали? Этого она не знала. Тогда я пошла к дворничихе. Она рассказала: «Когда немцы пришли, госпожа Амаали привела людей из «Омакайтсе». Вещи Ингель находятся под арестом».
Я:
— А мои ангельские крылышки не искали? Они лежали на шкафу. Пара красивых белых крыльев.
Паал:
— Неужели у тебя действительно были крылья? Или ты шутишь?
Суузи:
— Вещи всех, кто ушел, собрали вместе в киоске.
Я:
— В каком?
Суузи:
— В том, что на углу.
Я:
— В красноармейской форме госпожа Амаали могла видеть меня только во сне. А забрали меня за то, что я состояла в комсомоле.
Суузи:
