Лаури лежал на диване. Держал ноги повыше. На икрах набухшие узлы вен. Он не щадил себя, заготовляя сено. Спросил, почему меня интересует ТОДТ.
— Встретила знакомого парня.
— Награжденного почетной булавкой, что ли?
— «ТОДТ» на рукаве.
Лаури сразу догадался:
— Кто-нибудь из дорожных рабочих.
Он уже знал, что в усадьбе разместится госпиталь. Неужели Кобольду придется покинуть поместье? Батюшки, как же он увезет с собой свои золотые стулья? Я не знала, много ли комнат было в господском доме. Лаури сказал, что меньше, чем в других усадьбах. Всего шестнадцать.
Суузи сокрушалась. Что же с нами будет?! У Кобольда в городе есть большой каменный дом. Но нам-то куда деваться? И еще одно тревожило ее: а вдруг, торопясь с отъездом, господин не выполнит своего обещания, не даст за труды корову?
Лаури:
— Уж это точно, так он и задумал. Не стоит и сомневаться. Сперва он повезет твою корову на крыше автомобиля в Таллин. Введет в свой каменный дом. А затем, не дожидаясь прихода русских, запихнет твою корову в лодку и драпанет с нею за море!
Паал зажал мое лицо между своих ладоней. Повернул к себе. Так он делал, когда хотел, чтобы я занималась с ним.
— Чего ты хочешь? Открутить мне голову?
Паал хотел рассказать мне, что когда он был маленьким, то вместо «яйцо» говорил «ицо». А вместо «курица» — «улица».
Я поцеловала его в щеку.
Они были забавными, эти пятилетние. Однажды, отправляясь в поле, Лаури сказал Паалу:
— Будь дома за хозяина.
Паал просиял. Спросил счастливо:
— Буду спать на твоей постели?
Когда я отдала детям посланную Марией булку, они без долгих разговоров впились в нее зубами. Суузи упрекнула:
— Что надо сказать?
Пийбе ответила:
— Булку получила.
Сеансы связи с Центром становились все более частыми: происходила передислокация вражеских войск.
Разъезжая всегда вдвоем, мы могли привлечь внимание и даже возбудить интерес. На сей раз решили с Труутой встретиться лишь возле десятикилометрового столба. Местом передачи выбрали Койвереский лес. Там в округе войск не было.
День выдался жаркий. Хоть хлеб пеки на солнце. Я крутила педали так, что платье на спине взмокло. Только разок сошла с велосипеда. Почесать искусанные комарьем ноги.
Над шоссе роились облаком справляющие свадьбу бабочки. Пришла пора разлетаться пуху иван-чая. Крылатые семена парили в воздухе, опускаясь на землю. Чтобы прорасти.
Ну вот, этого только не хватало! На мосту Коералоога стоял часовой. А когда мы вели предварительную разведку, там никого не было. Теперь — молодой солдат. Увидел меня. Пошел навстречу. Глупая история. Положил руку на руль. Спросил:
— Девушка, куда едешь?
Немец! Стало быть, воинская часть расположилась где-то поблизости. Видимо, передислокация произошла только что.
Немец и не ждал ответа на свой вопрос. Хотел только знать, когда я буду возвращаться. Его дежурство кончалось через два часа. Приглашал меня на свидание.
— Хорошо, что ты говоришь по-немецки, — похвалил он. Пошел на край поля, ухватил сколько уместилось в ладонь желтых купавок. Выдрал с корнями. Собирался вручить мне. Понюхал. Отшвырнул. Запах не понравился. Сказал, что я заслуживаю цветов получше. Похвалился: на его прекрасной родине цветут сплошные розы.
— Неужели всюду только розы?
— Да, — ответил он. — Разумеется.
— Неужели и на полях и вдоль дорог тоже?
Этого он не знал, но полагал, что так и есть. Он, дескать, давно уже хотел познакомиться с девушкой вроде меня. Позвал на виковое поле. Посидеть на травке.
— Почему у тебя спина мокрая? — спросил он.
— Жарко.
— Сними платье. — И сообщил, что его зовут Амадеус.
Вот черт! Напомнила ему:
— Амадеус, мост остался без охраны!
Он махнул рукой. Сказал:
— Никуда мост не денется!
Принялся силой тащить меня в канаву. Взгляд голодный. Парень-то был хилый. Я куда сильнее его. Но одной силой ничего не сделать. Прикрикнула на него:
— Отстань!
Он со злости надулся, как жаба.
— Ты, может быть, и не знаешь, что…
— Чего я не знаю? — спросил Амадеус.
Действительно, что ему сказать? Как выкрутиться? Сказала:
— Видишь ли, Амадеус, я гуляю с твоим начальником.
Парень отпустил меня. Уставился, разинув рот.
— С нашим Хуго?
— Именно. С вашим Хуго.
Маленькая заминка. И уже не так самоуверенно:
— Что с того?
— Как что?
— Он ведь не узнает.
— Я скажу ему.
— Только попробуй! — Однако рукам больше воли не давал.
Я села на велосипед. Амадеус не препятствовал. Не удерживал за руль. Но глаза у него наполнились слезами. Расстегнул пуговицы ширинки. Упрашивал:
— Послушай, не уезжай! Как ты можешь быть такой жестокой! — Объявил, что все равно повесится от невыносимой тоски по дому.
Я сказала холодно:
— Ну и вешайся!
Это его разгневало. Совсем сдурел: принялся трясти велосипед! Едва не разломал. В этот миг со стороны Ряпина показался ефрейтор. Амадеус отпустил велосипед. Вытер глаза тыльной стороной ладони. Оправился. Пошел обратно на мост. Проверять у ефрейтора документы. Отдал честь.
Позже я даже почувствовала жалость к нему. Похоже, война превратила его в идиота. Вполне возможно, что однажды он повесится. Или, судя по тому, как вел себя со мной, начнет показывать женщинам и детям свою втулку.
