На кладбище выяснилось: семейный участок с могилами родственников Анни занят, там похоронены какие-то чужие. На маленьком старом деревенском кладбище не осталось ни одного свободного места: полно свежих могил. Наспех насыпанные холмики. На некоторых нет ни креста, ни даже таблички с именем.
Кладбищенского сторожа дома не оказалось. Перед дверью на цепи прыгал пес, щелкал зубами. Держали с Анни совет: дожидаться сторожа или идти к пастору?
Пошли в пасторат. Приземистый каменный дом на берегу реки, окруженный старыми липами и кленами. Газон. Цветы и декоративные кусты. Порядок, как всегда.
В пасторате не было никого, кроме старой служанки. Она вышла на крыльцо. Отнеслась к нам недоверчиво. Не впустила в дом. Сообщила: господин пастор уехал. Не сказал ей, куда и когда вернется. Его последние слова были: «Юули, мы еще увидимся!»
Но Юули видела ужасно плохо, у нее было бельмо на глазу.
Я спросила: кто дает разрешение на похороны?
— Ой, не знаю! Никто больше ничего не дает, — ответила Юули. — Никто и не спрашивает позволения. Повсюду хоронят, где придется.
Она посоветовала обратиться к кладбищенскому сторожу.
Пес сторожа опять вскочил на задние лапы. От злобы пасть полна пены. Мы остались ждать сторожа за воротами. Его дом был окрашен в радостный цвет. В ставнях прорезаны украшения — сердечки. Яблони тяжелели плодами: нижние ветви подперты шестами, чтобы не обломились.
Во дворе валялись игрушки. Ведерко и совок для песка.
Я села на траву у ворот. Дернула Анни за подол.
— В ногах правды нет.
Она поглядела на меня, не понимая. Наконец села. Показала мне, где боль обручем сжимает виски.
— Хочешь, я помассирую тебе шею?
Анни не захотела.
— Лечь бы на бок и так остаться, — сказала она.
Довольно скоро пришел сторож. Пожилой мужчина. Хромой. Кривобедрый.
— На участке семейства Постаменди похоронен неизвестно кто, — сказала Анни. Не поднявшись с травы.
Сторож развел руками.
— По какому праву? — спросила Анни с раздражением. — Это вы позволили?
— Они и не спрашивали, — ответил сторож. — Где есть хоть немножко места, там и хоронят.
— А где я теперь похороню свою мать? — спросила Анни.
Пошли вместе со сторожем на кладбище. Да, все занято, могила рядом с могилой. Наконец нашли для матушки место у кладбищенской ограды. С северной стороны. Крапива там разрослась по грудь. Словно посеянная.
— Вдруг еще и этого места лишимся?
— Когда хотите хоронить? — спросил старик.
— Завтра.
— Пастор уехал, — сказал он.
— Знаем. А кистер?
— Кистер совсем дошел.
Анни спросила насмешливо:
— Куда же он дошел?
Сторож уклонился от ответа. Зато спросил:
— Это ваш хутор сгорел дотла?
Анни кивнула.
— Могилу копать у нас тоже некому, — сообщил сторож. — Но доски и веревки можете получить. За плату.
— И сколько стоит? — спросила Анни.
Сторож думал.
— Ну, кто сколько даст. Сами знаете. — На лице его появилась улыбка.
Анни пожелала, чтобы смерть матушки была занесена в метрическую книгу. Сторож вздохнул.
— Ну что же, запишу, — пообещал он, будто сделал большое благодеяние.
Я спросила у сторожа:
— Здесь останетесь или тоже уедете?
Это изумило его.
— Я? С чего бы? При всех властях я имел дело только с мертвыми. Хоронить будут и впредь.
Мы пошли прочь. Оставили его ковылять среди могил. Я сказала Анни:
— Под крушиной матушке было бы лучше.
— Ну что ты говоришь! Первое же стадо, которое выгонят туда пастись, затопчет могилу. Здесь, по крайней мере, ограда защищает. Жизнь разбрасывает эстонцев куда придется. Пусть хотя бы место погребения будет известно.
Сторож окликнул нас. Мы остановились, чтобы подождать его.
— Я могу произнести и надгробное слово. И спеть тоже, — предложил он.
Анни ответила:
— Не требуется.
— Вам виднее. — Сторож пожал плечами. Обиженно.
За воротами кладбища Анни сказала мне:
— Раньше он был другим человеком.
Я подумала: раньше все были иными.
Анни:
— До чего же оккупация калечит души. Выявляет самые порочные свойства характера.
Я:
— Верно. Но не будь слишком суровой к сторожу. — Я не могла поставить ему в вину заботу о том, как прожить и прокормиться.
Похоронить матушку было совсем непросто. Хотя Олександер и вывел из огня скотину хутора Постаменди, но телеги и дровни — все сгорело.
Техванус предложил старую господскую карету, которую господин Отто так и не продал.
— Маленький гроб матушки вполне поместится.
— Комедия, — сказала на это Анни.
Так-то оно так. Но в беде не до стеснения.
Я позвала Анни к нам. Ночевать.
— Нет, — ответила Анни. Сказала, что хочет побыть возле матушки. Бросилась мне на шею. Не плакала. Только скорбела, что последнюю ночь на земле матушка проведет бесприютно, под открытым небом.
Я принесла для Анни овчинный полушубок Лаури. Для себя большой платок. Осталась с ней. Ночь была довольно теплой. И светлой. Скорее сумерки, чем ночная тьма. Сидели бездомные. Лесистые места всегда казались мне красивыми. Сейчас лес вблизи нас выглядел угрожающим. Полным опасности.
Анни сказала, что больше ни во что не верит и ничего от жизни не ждет.
— Какая глупость! — ответила я. — Мы ведь ровесницы. Но я еще жду от жизни много хорошего.
— Чего же ты ждешь?
— Всего того, что делает жизнь жизнью.
