Во дворе царила грусть запустения. Ни одного родного голоса. Но на сохранившейся стене хлева я увидела начерченный углем крест. Вспомнила: Анни начертила его в знак нашей встречи. Когда во время сенокоса я приходила к ним.
Крест сохранился. Многое уничтожила война. А крест остался.
Заглянула за кусты сирени. Словно надеялась увидеть кровать, стоящую прямо на траве.
Вокруг несуществующего дома все было любовно убрано и расчищено граблями. Двор чисто выметен. Куда же они могли уйти? Вероятно, на самый ближайший хутор. Я закрыла ворота на кольцо из прутика.
Стая ворон, каркая, пролетела надо мной. Несколько птиц опустились на сруб колодца.
Наверное, этот начисто выметенный двор должен был означать окончательный расчет.
Вдруг показалась кошка и села на землю.
— Нупси! Нупси! — позвала я.
Услыхав свое имя, она взволнованно поднялась. В надежде сделала два шага ко мне. Затем снова села. Я звала ее еще несколько раз. Напрасно. Когда я попыталась приблизиться, она отбежала в сторону.
— Нупси! Нупси! Где мышь?
Она поглядела на меня желтыми глазами. Прищурилась. Отвернула голову.
Худая, со свалявшейся шерстью. Не признающая людей. Но сохранившая верность родному дому.
Я села на велосипед. Растерянно размышляла: куда ехать? Ведь дороги расходились в разные стороны. Проехав почти километр по скверной, в колдобинах дороге, добралась до хутора Олави.
Хутор словно остров среди желтого поля ржи.
Два раскрытых окна глядели на дорогу. Из комнаты доносилась музыка: играло радио.
Я прислонила велосипед к стене дома. Поднялась на веранду. Распахнула дверь в комнату и бодро крикнула:
— Эй, хозяева! Есть тут кто?
В комнате сидел немец. Солдат. Пружинисто вскочил из-за стола. Спросил:
— Что вам угодно, фрейлейн? Входите.
Чего там еще входить, я уже стояла в комнате. Попала прямо из огня да в полымя. Сказала первое, что пришло в голову: попросила пить.
— Очень жаркая погода.
Он пошел в кухню: принести мне воды.
Едкий запах жареного лука и растительного жира.
Пошарила глазами по комнате: мебель хутора Олави. Обтянутая красным плюшем софа в стиле бидермейер. Продавленные кресла. Трюмо в черной раме. От пола до потолка. Напольные часы с гирями. На одном столике каннеле. На другом стояли рядом два серых полевых радиопередатчика. Справа от них ключ Морзе.
На полу штабелем жестяные ящики. На стене портрет фюрера.
Ромашки в стакане…
Немецкий радиопункт!
Парень вышел с эмалированной кружкой. Под донышком держал ладонь, чтобы вода не капала на пол. Я пила медленно. Брала себя в руки. Спросила:
— А хозяев-то нет?
— Когда мы пришли, хутор был пуст.
— Вы, наверное, недавно сюда пришли?
— Да, не так уж давно.
Протянула кружку ему обратно.
— Видите ли, возле хутора Постаменди упала бомба. Хутор сгорел со всеми постройками.
— Присаживайтесь. — Он предложил мне стул.
Я объяснила ему, что хутор Постаменди находится примерно в километре отсюда.
Он кивнул, сказал, что знает, о чем идет речь.
— Хозяева Постаменди собирались поселиться в каком-нибудь из ближайших покинутых домов. Вот и ищу, где они устроились, — сказала я. Описала, как выглядели обитатели Постаменди. Спросила: может, видели их? — Думала, что найду их здесь, в Олави.
Немец покачал головой. Он выглядел моим ровесником или даже младше. Хорошенький немецкий мальчик.
— Нет, — сказал он. — Тут теперь только связисты.
Я и так уже догадалась, что отсюда следили за нашими самолетами.
Поднялась. Немецкий парень попросил:
— Посидите еще! Побеседуем.
Я спросила:
— Вы здесь один?
Вопрос почему-то заставил его нахмуриться.
— Нет. Есть еще двое. Уже давно жду их возвращения. — Он приглушил радио. — Мы до смерти опротивели друг другу.
— Ну что вы! — Я вежливо улыбнулась. — Если вы ждете их возвращения, значит, не так уж и опротивели.
Он удивился, что я не наскочила на патруль. Я беззаботно махнула рукой.
— Ох, ну что они могли бы мне сделать!
— Послали бы в Луунья рыть окопы.
— Разве там копают?
— Да. Копают, — ответил он так, словно ясно хотел дать понять: бессмысленная затея.
Из других окон также было видно ржаное поле. И начисто объеденные кусты ягод.
У стены на полке лежали батареи. Может быть, они были разряженные? Положены на полку перед тем, как выкинуть?
— Они заряженные или пустые?
— Что именно? — спросил немец.
— Батареи.
— Почему вы об этом спрашиваете?
— Просто так.
Он сказал:
— Меня зовут Буби Андергаст.
Я не желала знать о нем никаких дополнительных данных. Он сообразил, что я собираюсь подняться.
— Отсюда идти дальше по дороге не стоит, — сказал он. — Опасная зона.
Пообещала, что пойду обратно к дому.
— Где ты живешь? — спросил он. Перейдя на «ты».
— В усадьбе Кобольда, герр Андергаст, — ответила я. С подчеркнуто вежливым обращением. Он покраснел. Потому что обратился ко мне на «ты».
— Там ведь госпиталь.
— Да. Сегодня убивали свиней.
— Свиней? — спросил Буби. — Каких свиней?
— Ох, самых обычных свиней, — ответила я.
— Фрейлейн, вы даже не назвали своего имени.
Пришлось назваться.
— Ингель? — переспросил он. — На вашем языке это что-нибудь обозначает?
— Да. По-эстонски это значит ангел.
— И вы посланы сюда небом?
