Я сказала: тогда уже будет поздно. Смотрела, как он делает перевязку. Так и я умела.
Я не хотела верить, что оба врача погибли. Снова начала спрашивать у каждого живого: где найти врача?
Какой-то солдат обратился ко мне:
— Что вам угодно, фрейлейн? — Голос показался мне знакомым.
— Ищу врача.
— Случилось что-нибудь?
— У ребенка глубокая рана в бедре.
— У кого из детей? — спросил солдат. Стало быть, он знал меня и двойняшек.
— У мальчика, — ответила я.
Он сочувственно покачал головой.
— Один врач погиб, — сказал он.
— А другой?
— Неизвестно. Его еще не нашли.
У меня брызнули слезы.
— Рана очень глубокая. Может быть, и кость задета.
— Ничем не могу помочь, фрейлейн Ингель, — сказал солдат. С тихим сожалением. Ах, теперь я вспомнила: он кипятил воду, чтобы обдать свиную щетину.
— Да, знаю. Знаю, — сказала я и пошла обратно в глубину парка.
Приблизиться к развалинам было невозможно. Таким от них несло жаром. Языки пламени вырывались из трещин в стенах. Дым опускался на землю. Ел глаза. Подальше, под деревьями — скрюченные судорогой тела. Непереносимая боль. Сверхмучения. Спаслись только больные из северного крыла госпиталя.
Искала фельдшера, который недавно тут перевязывал. Не нашла.
— Куда делся фельдшер? — спросила у раненого. Но он попросил у меня пить. — Потерпи немного, принесу. — Перешагнула через него к другому, лежавшему на земле. Может, он знал? — Куда фельдшер пошел?
Он смотрел неподвижным взглядом в небо.
— У него бинты кончились.
— Он пошел за бинтами?
— Не знаю. Может быть.
Верно. Ведь один из флигелей усадьбы уцелел!
Я крикнула в длинном коридоре флигеля:
— Есть тут кто?
Здесь жил персонал госпиталя.
Ответа не последовало. Некоторые двери были распахнуты настежь. Заглядывала в них: никого. Подергала остальные двери — заперты.
«Побежала вверх по лестнице. На второй этаж. Там такой же длинный коридор, как и внизу. Двери — одна против другой.
Опять ни души.
Когда спустилась по лестнице, услыхала: одна дверь открылась.
На пороге появился мужчина.
— Ах, это вы? — сказал он. В руке стакан. Может, в нем была вода. А возможно, что-нибудь другое. Тут я вспомнила, что раненый под деревом просил пить. Меня и саму мучила жажда. Рот пересох. Язык распух.
— Могу предложить только это, — сказал фельдшер. Протянул мне стакан.
— Что это?
— Немножко спирта.
— Я искала вас.
— Что вам от меня надо? — спросил он. Отупело.
— Глубокое ранение бедра.
— У кого?
— У ребенка.
— У меня даже бинта нет.
— Рану надо почистить. Я очень вас прошу. Скажете хотя бы свое мнение. Дадите совет.
Он осушил стакан. Посмотрел на него задумчиво. Не произнес ни слова. Исчез в комнате. Дверь оставил приоткрытой. Словно надежду.
Снова появился. Сказал, чтобы я подождала. Пошел на второй этаж. Спросил, глядя вниз через перила лестницы: найдется ли чем перевязать рану?
— Есть рубашки, — ответила я.
Мне показалось, что он задержался там слишком надолго. Я прислушивалась к стуку собственного сердца. Наконец не выдержала ожидания. Помчалась вверх по лестнице.
Он уже шел навстречу. В руке небольшой чемоданчик. В полутьме черт его лица не разглядеть. Я даже не запомнила: старый он или молодой.
Я шла впереди, показывая дорогу. Мне самой казалось тут все незнакомым. Будто это и не было то же самое место.
— Я вас уже видел, но не помню где, — сказал он.
— Живу тут. За конюшней, в бане. Там, где пруды.
Фельдшер остановился. Поставил чемоданчик на землю у ног. Достал из пачки сигарету. Посмотрел на меня. Извинился.
— Последняя сигарета. Выкурим пополам?
— Я не курю.
Он сунул сигарету в рот. Скомкал пачку. Бросил в кусты. Она застряла на ветках.
— Не знаете, скоро ли врач придет?
— Не знаю, — ответил он равнодушно. Почиркав спичкой о коробок, зажег ее. На миг увидела его небритую щеку. Затем опять темные кусты. Жасмин. Во время цветения они похожи на белые сугробы.
Я попросила:
— Не пойти ли нам побыстрее?
Он не ответил. Я опасалась, что рассердила его. Объяснила:
— Мальчик может истечь кровью.
— Я не могу быстрее, — сказал он.
— Почему?
— Рана болит.
Он сосал сигарету.
Теперь я и сама увидела, что он двигается с трудом.
У конюшни я сказала, ободряя:
— Теперь осталось идти совсем немного.
Казалось, Иоланта, любопытствуя, просунула свою голову сквозь каменную стену конюшни. Я вдруг вспомнила, что оставила нашу скотину на пастбище. Этого только не хватало!
— Постоим немножко, — попросил фельдшер.
— Куда вы ранены?
— Постоим немного. У меня в глазах почернело. Это сейчас пройдет.
Он пошарил в кармане.
— Что вы ищете? — спросила я в отчаянии.
— Сигарету.
— Вы же выкурили последнюю! — воскликнула я. В темноте он не мог увидеть моих слез.
— Да, верно, — сказал немец.
— Может, пойдем?
Он кивнул. Я предложила:
— Обопритесь на меня.
Подумала: возможно ли, что однажды, по прошествии времени кто-то начнет идеализировать войну.
Всю ночь напролет дежурили с Суузи возле Паала. Не могли отличить: когда он спал, когда был без сознания.
Только на рассвете вспомнилось обещание: отнести раненому воду.
Взяла ведро. Старалась не шуметь.
Снаружи на меня пахнуло сыростью. Запахом гари. В росной траве ноги начали мерзнуть. Опять густой туман.
