– Нет, у него ведь столько дел.
– Мой еще вечно ворчит по поводу Молитвенника. Честно говоря, я с ним согласна. Этот Молитвенник давным-давно устарел.
– А по-моему, это замечательная книга, – сказала Джоанна.
Она знала наизусть чуть ли не весь Молитвенник, включая Псалтырь – прежде всего Псалтырь, – из которого отец читал каждый день во время заутрени и вечерни, хотя в церкви часто не было ни души. Раньше, когда Джоанна еще жила в родительском доме, она ходила на все службы и ответствовала как положено со своего места на скамье. Например, в День 13-й отец, как всегда благородный и смиренный в своем черно-белом облачении, громко возглашал:
– Да восстанет Бог, и расточатся враги Его…
И сразу, без паузы, вступала Джоанна:
– …и да бегут от лица Его ненавидящие Его!
Отец продолжал:
– Как рассеивается дым, ты рассей их…
А Джоанна уже подхватывала:
– …как тает воск от огня, так нечестивые да погибнут от лица Божия.
И так от псалма к псалму, от дня первого до дня тридцать первого, месяц за месяцем, утром и вечером, в мир и в войну; иногда отца сменял молодой викарий – сначала один, потом другой; и, хотя могло показаться, что слова их обращены к пустым скамьям приходской церкви, в истинной вере своей обращали они переложенные на английский мысли сладкопевца Израилева [24] к небесной пастве.
В своей комнате в Клубе принцессы Тэкской Джоанна зажгла газовую плитку, поставила на огонь чайник и сказала:
– Нет, Молитвенник – замечательная книга. В двадцать восьмом году подготовили новую редакцию, но парламент ее не утвердил. И правильно.
– А какое отношение к Молитвеннику имеет парламент?
– Как ни странно, это входит в их юрисдикцию.
– Все равно, я за развод, – сказала Нэнси.
– А какое отношение к разводу имеет Молитвенник?
– Ну, не знаю, все это как-то связано со спорами вокруг англиканской церкви…
Джоанна не спеша развела сухое молоко водой из-под крана и налила его в две чашки с чаем. Потом она подала одну чашку Нэнси и пододвинула к ней жестяную коробочку с сахарином. Нэнси взяла таблетку сахарина, бросила ее в чай и размешала. Недавно у нее завязался роман с женатым мужчиной, который поговаривал о разводе.
Джоанна сказала:
– Отцу пришлось купить новую мантию, чтобы надевать поверх сутаны, когда он отпевает на похоронах, – он всегда простужается на кладбище. Так что в этом году на лишние талоны рассчитывать не приходится,
Нэнси спросила:
– Твой отец носит мантию? Значит, он принадлежит к Высокой церкви [25]. Мой-то носит обычное пальто; но он, конечно, простой англиканский священник.
С начала июля на протяжении трех недель Николас настойчиво увивался вокруг Селины, но не забывал уделять внимание Джейн и другим знакомым из Клуба принцессы Тэкской.
Все, что он видел и слышал, переступая порог Клуба, каким-то странным образом само по себе складывалось в одно вполне определенное ощущение. Невольно вспоминались стихи:
Пожалуй, думал он, я бы не прочь научить этим стихам Джоанну, а еще лучше провести с ней пару практических занятий. И он наспех записывал эти мимолетные мысли на последних страницах своей рукописи.
Джейн рассказывала ему обо всем, что происходило в Клубе.
– Расскажи еще что-нибудь, – просил он.
И Джейн, повинуясь своему безошибочному чутью, рассказывала именно то, что соответствовало его идеальным представлениям о Клубе. Николас – и не без оснований – видел в этом заведении миниатюрную модель свободного общества, добровольного товарищества, в основе которого лежала объединяющая всех его членов благодатная бедность. Он подметил, что бедность обитательниц Клуба ни в коем случае не уменьшала их жизнелюбия, а скорее, наоборот, стимулировала его. В этом смысле, рассуждал он, между нуждой и бедностью – принципиальная разница.
– Полина, ты?
– Да-а?
– Это Джейн.
– Да-а?
– У меня есть для тебя новости… А что ты так странно говоришь?
– Я отдыхаю.
– Спишь, что ли?
– Нет, отдыхаю. Я только что от психиатра, он велел отдыхать после сеанса. Я должна полежать.
– Я думала, ты уже развязалась со своим психиатром. Что, тебе снова хуже?
– Это не тот, это новый. Его нашла мама. Он просто чудо.
– Понятно… Я только хотела сказать тебе одну вещь, ты в состоянии слушать? Помнишь Николаса Фаррингдона?
– Нет, а что? Кто это?
– Ну, Николас… помнишь, он был там, на крыше Клуба в последний вечер… Гаити, в хижине… в пальмовой роще, было воскресенье, и все ушли на базар… Эй, ты меня слышишь?..
В то лето сорок пятого Николас довольно быстро пошел дальше умозрительного любования Клубом принцессы Тэкской, в котором ему виделось воплощение этики и эстетики того времени, и вскоре уже спал с Селиной на крыше.
