– Нет, не одного, – шепчу я. Впервые в жизни я ей возражаю, но она этого уже не слышит. Моя слеза падает ей на щеку.
Я хватаю нож и на трясущихся ногах подступаю к Поппи, но знаю, что напасть на нее не смогу. Я сказала чистую правду: мы с Салли не одного поля ягоды и никогда ими не были.
Но Поппи уже не одна. Она все еще кричит, лицо у нее ярко-красное, а на пороге маячат двое мужиков в парадных костюмах, таращатся на представшую перед ними бойню и уже лезут за телефонами, чтобы звонить в полицию. Поппи виснет на одном из них, прячется за ним, как за щитом.
Она спасается от меня. От женщины с окровавленным ножом. Я пытаюсь бросить его, но он словно прирос к моей руке.
– Это она! – голосит Поппи. – Она это сделала!
Я жду, что Салли сейчас выкрикнет правду: «Поппи – трехнутая сучка! Это она меня пырнула!» Но Салли больше уже ничего не скажет.
Странно видеть его на кухне моей новой квартиры в Челси. Он стоит с бокалом красного вина и явно смущается. На нем мягкая серая футболка – или, по крайней мере, она кажется мягкой: потрогать ее мне пока не представилось случая. Я промываю макароны в раковине. Одна из лингвини змейкой сворачивается у слива. Я смываю ее, избавляя от одинокого прозябания.
– Спасибо, что согласилась встретиться, – говорит он. – Все так – так запуталось… Я теперь всю свою энергию направляю в писательство. Почти закончил черновик романа. Но в итоге сюжет повернулся совсем не так, как я задумывал.
– Так всегда бывает. – Волосы у меня распущены по плечам – такую же прическу носила моя сестра. – Творческий замысел раскручивается самым непредсказуемым образом.
Он подходит к кухонному островку, взбирается на барный стул и роняет руки на гранит. Кольца на его безымянном пальце больше нет.
– Не хочу тебя грузить, – говорит он. – Я не за тем хотел встретиться. Для этого я психотерапевту деньги плачу, – он смеется, и я тоже смеюсь – из вежливости. – Я думал, что не буду по ней скучать. Но скучаю. Скучаю по тому, какой она была, пока я не узнал, какая она на самом деле… хоть это и звучит как бред.
Я кладу дуршлаг в раковину. Макароны размокли – я их переварила. А, какая разница. Я обхожу кухонный островок и кладу руку ему на спину. Он не сжимается от моего прикосновения, но и расслабляться не спешит.
– Я все прекрасно понимаю. Ты такое пережил…
– Ты тоже, – он щиплет кожу на переносице. – Она же могла… да и хотела… видимо…
– Видимо. – В моем голосе легонько звякает сталь. Надо будет над этим поработать. – Но больше ничего дурного она мне не сделает.
Нам уже не суждено узнать, что она могла и хотела, потому что Амброзия Веллингтон – теперь у нее снова девичья фамилия – коротает свой век в тюрьме: срок за предумышленное убийство с особой жестокостью плюс срок за покушение на убийство. Не знаю, как в Уэслиане прозвали эту резню, – ведь одна Гробовщага у них уже есть. Я и не предполагала, что подлое сердце Слоан Салливан может накачать столько кровищи.
– Я даже удивился, что ты согласилась встретиться, – говорит Адриан. – Все уговаривал себя к тебе не лезть. Но наша переписка стала для меня чем-то вроде спасательного троса. С тобой так легко разговаривать…
Я не убираю руку с его спины – кожа под футболкой у него горячая.
– Я сама долго бегала от своих демонов. Знаю, каково это.
Он нащупывает и сжимает мою руку. Я отвечаю на пожатие. Господи, до чего славный мужик! Он наклоняется ко мне – вот-вот поцелует… Но тут у него звонит телефон.
– Извини. Я на секунду. Это моя мама. Наверное, насчет Джейн.
Джейн. Она, конечно, все несколько усложняет. Как оказалось, Амброзия не солгала, заявив мне, что беременна, хотя для Адриана это известие, по-видимому, стало шоком. Теперь он отец-одиночка и сам воспитывает дочь.
Адриан как-то упомянул, что это Амб пожелала назвать девочку Джейн. Самым простым, самым бесхитростным именем. Может быть, это был единственный ее добрый порыв в жизни – не навешивать на дочь многосложную жуть вроде той, которой наградили родители ее саму.
Моя сестра стала бы хорошей матерью. В детстве она кормила пупсов крекерами в виде золотых рыбок, держала их столбиком в ожидании, когда они срыгнут, а потом нежно укачивала. Я никогда особо не хотела становиться матерью, но научусь, если понадобится. Возьму невинную малютку Джейн под крыло. Флора бы меня одобрила.
Я слышала, что на похороны Слоан Салливан почти никто не пришел. Только несколько бывших одноклассников, пара человек родни да отдельные персонажи из театра самодеятельности, в котором она подвизалась, хоть и стеснялась об этом рассказывать. За эти годы она нажила множество врагов. Верность и страх – не одно и то же.
