Мариана отошла от картины с чувством неудовлетворенности. Теннисон разочаровал ее, не оправдал ее надежд, не подарил желанного утешения. Она не знала наверняка, что ожидала увидеть в его глазах — смирение или, наоборот, несгибаемую волю, — но точно не полное безразличие.
Отогнав мысли о портрете, Мариана поспешила к себе в комнату.
Там ее ждал сюрприз: на полу под дверью лежал черный конверт. В нем оказался сложенный вдвое блокнотный листок, на котором каллиграфическим почерком с легким наклоном было написано:
Наверное, если б я жил в Древней Греции, моему рождению предшествовало бы множество мрачных предзнаменований: солнечные затмения, огненные кометы и другие предрекающие беду зловещие знаки природы.
Однако я — дитя иной эпохи, и мой приход в этот мир обошелся вообще без происшествий. Отец — человек, сломавший мне жизнь, превративший меня в чудовище, — даже не присутствовал при родах. Он до поздней ночи резался с рабочими на ферме в карты, курил сигары и хлестал виски.
Порой я, прикрыв веки, пытаюсь представить себе маму во время родов, и тогда передо мной встает смутный, расплывчатый образ прелестной девятнадцатилетней девушки.
Она лежит на койке в отдельной палате. Слышно, как в другом конце коридора болтают и смеются медсестры. Мама совсем одна, но это ее не тревожит. Наоборот, в одиночестве она находит покой: можно погрузиться в размышления, не боясь очередной вспышки гнева мужа. Мама радуется будущему ребенку, потому что младенцы не разговаривают.
Хотя мама знает, что муж хочет мальчика, в душе она отчаянно надеется, что будет девочка. Ведь из мальчика вырастет мужчина. А мужчинам нельзя доверять.
Схватки приносят облегчение: они отвлекают от раздумий. Мама сосредотачивает внимание на телесных ощущениях: дыхании, подсчете времени между схватками и пронзающей боли, которая одним махом изгоняет из головы все мысли, стирает, будто мел со школьной доски. Мама с готовностью растворяется в ней, теряя саму себя.
Наконец на рассвете появляюсь я.
Узнав, что ребенок — не девочка, мама была глубоко разочарована. Отец же, наоборот, пришел в бурный восторг: фермерам, как и королям, требуется много сыновей. Я был его первенцем.
Чтобы отметить это событие, отец притащил в роддом бутылку дешевого шампанского.
Но был ли то повод для радости или, напротив, большое несчастье? Может, высшие силы уже тогда предрешили мою участь и никто не смог бы ничего изменить? Не милосерднее ли было бы со стороны родителей задушить меня во младенчестве или обречь на смерть и тление, бросив одного среди пустынных холмов?
Догадываюсь, как бы отреагировала мама, если б узнала о моих поисках виновного. Она бы этого не потерпела.
«Не стоит никого винить, — сказала бы она. — Не надо воображать, что события в твоей жизни происходят неслучайно, и выискивать какие-то причинно-следственные связи. На самом деле они не значат ровным счетом ничего. Жизнь вообще напрасна и бессмысленна. И смерть тоже».
Но когда-то мама считала иначе.
В юности она была другой: хранила высушенные цветы, читала поэзию. Этот ее секрет я раскрыл, найдя в глубине шкафа коробку из-под обуви. Там мама прятала старые фотографии, цветочные лепестки и стихотворные признания в любви, которые отец, делая массу орфографических ошибок, писал в начале их отношений. Однако увлечение стихами у отца быстро прошло. А следом — и у мамы.
Она вышла замуж за человека, с которым была едва знакома. А он отнял у нее все, что она любила. Отец привел маму в мир тяжкого труда и лишений. Отныне ей приходилось работать от зари до зари: взвешивать овец, кормить их и стричь. Изо дня в день, из года в год.
Конечно, были в маминой жизни и радостные, светлые моменты. Например, ее любимая пора — сезон ягнения, когда на свет появлялись крошечные, невинные создания, словно белые грибочки.
Мама научилась не привязываться к ним и никогда не позволяла себе прикипеть к ягнятам.
Худшей частью фермерского уклада была смерть — бесконечная, непрерывная череда смертей — и все, что с ней связано. Мама собственноручно помечала овец, которых предстояло забить: слишком худых, слишком толстых, не дававших потомства. А потом появлялся мясник в жутком, забрызганном кровью фартуке. Отец всегда ошивался рядом, горя желанием помочь. Он обожал резать скот. Похоже, убийства доставляли ему наслаждение.
Во время бойни мама уходила в душ, тайком прихватив с собой бутылку водки, надеясь, что шум воды заглушит ее рыдания.
А я убегал в самый дальний конец фермы и закрывал уши, но все равно слышал отчаянное блеяние овец.
