Дезертиры с Острова Сокровищ полностью

Планеты, сферы устойчивого сущего, созданы упорным трудом (так Брахма создает Землю длительным и соразмерным усилием пахтания первичного бульона), но вращаются они по потребительским орбитам – на эти орбиты нацелены и помыслы большинства обитателей планет. Воспаряя на орбиты потребления, пользоприносители осуществляют свои полеты во сне и наяву. Есть у них и прогрессия успеха, есть возможность вырваться на более высокую потребительскую орбиту. Но возможность покинуть зону действия гравитации потребительства, как правило, даже не рассматривается. Подобно тому как полет воздушных гимнастов в цирке ограничивает страховочная лонжа, прочные, но эластичные нити потребительства сдерживают и корректируют полет воображения счастливых мира сего.

Связанность всех устремлений страстью приобретательства и именуется, собственно говоря, стяжанием. Эта страсть захватывала и отдельных индивидов, и классы (как господствующие, так и угнетенные), и целые цивилизации. Однако свою совершенную форму стяжание обрело лишь в ХХ столетии, и обрело ее в практике шопинга.

Остается только удивляться, что это явление так и не получило должной оценки, дело ограничилось простой констатацией: шопинг есть некий способ времяпрепровождения, органичный для общества потребления… Это тем более странно, что благодаря Кьеркегору и Фрейду европейская метафизика открыла для себя важность повторения, ставшего едва ли не главной философской темой на рубеже тысячелетий. Шопинг как самая яркая иллюстрация действенности данного метафизического принципа остался тем не менее в стороне от серьезного анализа. Никому не пришло в голову причислить «обыкновенный шопинг» к экзистенциалам вроде хайдеггеровского бытия-к-смерти или рассмотреть его в том же теоретическом контексте, что и, например, «эксплуатацию». Возможно, шопинг так и оставался бы чем-то сравнительно невинным, если бы нестяжательское движение сразу же не натолкнулось на него как на преграду, установленную со всех сторон сразу. Наткнулось примерно так же, как фрейдовский Lustprinzip наталкивается на принцип реальности. Вот что в этой связи говорил Бланк на встрече с харьковскими бланкистами-сочувствующими.

БЛАНК. …А знаете ли вы, друзья мои, что самое яркое и емкое описание непримиримого конфликта между нестяжателями и жлобами принадлежит Пушкину?

СТАС ВИЦЕНКО. Изумруду?

БЛАНК. Александру Сергеевичу.

ГОЛОС. Это про скупого рыцаря, что ли?

БЛАНК. Нет, в «Скупом рыцаре» описывается тяжелая форма одержимости стяжательством, своего рода патология. Патологию легко обличать, я же имею в виду другое:

СТАС. Ну, это как раз про меня.

БЛАНК. Попробуем вдуматься в пушкинские строки. В сущности, обоим героям, что попу, что Балде, нечего делать. При этом поп поступает просто по инерции, он идет «посмотреть кой-какого товару» – так поступают все «нормальные» люди, не говоря уже о людях успевающих и преуспевающих. Другое дело Балда – он не связывает себя видимостью цели, понятной всем, а вместо этого «идет сам не зная куда». За «маленьким» различием скрывается несовместимость двух миров и, соответственно, непримиримость позиций – об этом и сказка. Ведь нельзя сказать, что поп поддался какому-то искушению, которому он пытался противостоять, – ничего подобного, он просто пошел по базару от нечего делать, без какого-либо особого повода. Можно сказать, ноги сами понесли его туда. То есть ситуация проще пареной репы (или вареной полбы): если тот или иной толоконный лоб решает отправиться куда глаза глядят, он идет «посмотреть кой-какого товару» – потому, что туда и глядят его глаза, туда и возносятся его толоконные грезы.

Таким образом мы и получаем определение шопинга. Как вы понимаете, сегодня ситуация только усугубилась: как целенаправленные движения, так и бесцельные шатания влекут хронического потребителя в одно и то же место, затягивают в воронку, охватывающую весь земной шар. Эти челночные движения и называются шопингом.

По преданию, персидский царь Ксеркс (а может, и другой царь) потребовал однажды от своих мудрецов написать для него историю человечества. Мудрецы взялись за работу и через какое-то, немалое очевидно, время доставили заказчику телегу, груженную манускриптами. Царь возмутился: у меня нет времени, чтобы читать все это – и потребовал представить ему только самое главное. Выжимка главного заняла еще больше времени, и в результате Ксеркс получил конспект всеобщей истории в одном томе. Вероятно, и этот том показался царю слишком внушительным – в гневе он приказал оставить лишь самое важное. Повеление исполнил мудрейший из мудрецов, представив Ксерксу конспект человеческой истории, уместившийся в одну строчку, которая гласила: они рождались, жили и умирали.