— Того же, чего Остенбакену от польской красавицы Инги Зайонц. — Волков достал из перчаточного ящика, именуемого в просторечии «бардачком», длинную тонкую черную трубочку, коробочку, наушники и провода. Все это он соединил между собой, надел наушники, осторожно выставил трубочку из приоткрытого окна и, направив в сторону Невельского, нажал на коробочке две кнопки.
— Любви и взаимопонимания. — Гурский отхлебнул и, откинувшись на спинку сиденья, положил в рот несколько соленых орешков.
— …ршенно не понимаете объема катастрофы, любезный, — услышал в наушниках Петр. — Какие деньги? Лева, у вас мозги есть? Напрягите в своем организме хоть что-нибудь, что заведует умом. Все или ничего, понимаете? Я вот у вас заберу одну хромосому, всего одну, а потом стану откупаться деньгами…
— Ну ведь всего же предусмотреть невозможно.
— Как вы сказали? Невозможно? Оказывается, невозможно? А месяц назад, когда вы, подчеркиваю, вы САМИ предложили мне свои услуги, было возможно? Лева, вы гарантии давали? Извольте отвечать, дружок. Делайте что
— хотите. Я не знаю, ищите, нанимайте кого хотите, обещайте любые деньги, понимаете? Лю-бы-е. Врите, землю ройте, что хотите делайте. И помните — я ваш счет открыл, я его и закрою.
— Ну что вы говорите, Валерий Алексеевич… Я уже обратился в определенные структуры. Но они, как выяснилось, не совсем владеют… Но завтра же, с самого утра…
— Да и какой там, к чертовой матери, счет! Если я буду вынужден… Понимаете? Вынужден буду обратиться в иные, как вы говорите, структуры… Вы меня умолять будете о смертельной инъекции. Вы мне верите?
— Верю.
— Все. У меня самолет завтра! Лаборатория готова, персонал…
— Так, а сегодня вы домой?
— Да.
— Я вас провожу?
— Если угодно. В десять на вокзале.
— Спасибо. Жара-то какая, а?
— Да уж. Дождя бы…
— Вас подвезти?
— Нет. Ну до метро разве.
Невельский со своим спутником вышли за ограду церковного двора и направились в сторону припаркованных машин.
Волков отсоединил микрофон, снял наушники и передал их Гурскому вместе с коробочкой.
— На, послушай. Перемотка здесь и здесь. Это стоп. Это — воспроизведение. Ну что за баран, а? — Он открыл дверь и обратился к водителю микроавтобуса, перегородившего ему выезд. — Браток, ну тебе что, места мало? Ты же меня запер.
— Ой, извините, сейчас, буквально минуточку…— В автобус входили и рассаживались по сиденьям дети-инвалиды.
— Все, — Петр хлопнул двумя руками по рулю. — Ушел.
— Чего ты говоришь? — Гурский снял наушники.
— Ушел, говорю.
— Я не дослушал… Это и есть хозяин «контрабаса», так?
— Нет, это Папа Римский… А здесь до метро минут десять, нырнул — и нет тебя.
— А зачем он нам, Петя? — Александр укладывал аппаратуру в «бардачок», аккуратно зажав открытую бутылку между колен. — Закроем Леву — закроем тему. Я домой, Петя, хочу, в свою собственную постельку. И Татьяне позвонить, чтобы раны зализывала.
— Леву-то мы закроем. И вот тогда Валерий Алексеевич обратится в свои структуры, те-в эти, а эти с пацана футболку с Ленноном сняли, а никакой беленькой и не было. А эта откуда? А ты с Джоном во все пузо чуть не два месяца в детдоме отсвечивал. А уж тебя вычислить… И вот тут-то они тебя и порвут. Даже я загородить не сумею. Понятна мысль? Нам папа этот позарез нужен. И футболка. Чтобы ему ее отдать. Я, Саша, устал уже друзей хоронить. Или давай к Машарскому, в Бруклин.
— Я в Бруклин не хочу.
— А чего так?
— Они же антиподы. Ходят вниз головой. Ты бы смог ходить вниз головой? А для них — норма жизни.
— Машарский-то с Любарским ходят, и ничего.
— Это только так кажется. И вообще, попробуй там на улице попросить у барышни ручку поцеловать. Тут же — сексуальное домогательство, и марш в полицию. А чего ради живем?
— Тебе еще выжить в этой ситуации надо. Ты понимаешь?
— Чего уж. Я абсолютно трезв.
— Не мы с тобой одни такие умные. Как ты можешь водку пить в такую жару?
— Могу. Я очень многое могу. Сдохнуть, например. Или — пожить.
— Была бы футболка, могли бы поиграть. Любые деньги, а?
— Во-первых, — Гурский сделал глоток водки из горлышка, зажмурившись, задержал дыхание, закусил орешками. — Вот, не так выпить люблю, как люблю поморщиться… Во-первых, когда говорят «любые деньги», то, скорее всего, кинут. Это — раз, — он стал отгибать от сжатого кулака пальцы. — Предпочтительнее конкретная цифра, она обязывает. Во-вторых, возникает морально-нравственный аспект: «А вправе ли мы с тобой брать в руки эти грязные деньги?» Ты как?
— А у меня не возникает.
— Вот… Ты циник. Жизнь сделала тебя циником, Петр. Ты не сумел пронести через нее свое сердце трепетным и юным. Где твоя щепетильность? Почему ты не можешь швырнуть эти поганые деньги им в рожу?
— А ты можешь.
— Кто? Это я не могу?! Конечно, не могу…
— Дай-ка орешков.
— И третье, Петя. Третье: где футболка?
— Ну, Шарапов… Ты же этим вопросом меня под корень режешь.
— А тут хочешь смейся, хочешь нет… Мы Леву сдаем или что?
— Ладно, поехали.
Перемахнув через Литейный мост, джип Волкова сделал левый поворот и припарковался у Большого дома на стоянке для служебных машин.
