Она негодовала, а Морозов осторожно перекатился, опираясь на стену, и коленями сжал ее ноги.
– Уходи, – приказала Тина.
– Ага. Щас! – пообещал он.
– Олег, я хочу спать.
Он приблизил лицо к ее лицу.
– Я только пожелаю тебе спокойной ночи, хорошо?
Поцелуй, всего лишь один поцелуй. Взрослая женщина, мать двоих детей, мужняя жена – не должна и не может терять голову от единственного поцелуя.
Наверное, чтобы доконать ее окончательно, он взялся за ее плечи. Или не знал и не думал, как это страшно, как это томительно, необыкновенно, забыто! Просто погладил. Лишая воли, но даруя неведомую прежде, упоительную радость от того, что бешено колотится сердце и каждая клеточка оживает навстречу легкому танцу чужого огня.
– Поспишь у стенки, – шепнул Олег, – оттуда ты точно не свалишься, так что не бойся, что я буду брыкаться.
– Я не могу с тобой спать, – решительно сказала Тина.
– Можешь.
– Я не хочу! – отчаянно прошипела она.
– Хочешь.
Он держался из последних сил, чтобы не сойти с ума от беспомощности. От кончиков пальцев до края души он весь принадлежал ей, он зависел от нее.
Он что-то говорил. Он делал что-то. Внутри дрожал, бился в ребрах, как в клетке, штормом вздымался к горлу страх: «Как же теперь?!» Но ему недосуг было размышлять и храбриться. Просто жажда была невыносимой и, припав к чарующей влаге, он не думал, чем обернется все это. Не знал. Теперь боялся, что знает.
С каждым прикосновением острее и острее впивалась в него разгадка, и теперь он лежал, прижав ее к стенке, но сам оказался загнанным в угол.
Эту жажду не утолить никогда.
Эту тоску не забыть в минутном порыве. Ему нужно большее, ему нужно все, вся она – та, которой она стала.
– Ты дышишь мне в ухо, – раздосадованно проскрипела Тина, не зная, как относиться к тому, что они лежат вот так, все еще не расцепив объятия.
– Извини. Не буду.
Он заерзал, устраиваясь, чтобы ей было удобней.
– Теперь волосы придавил, – уже с очевидной капризностью высказалась она, – я же говорила, что…
– Извини, извини. Вот так лучше?
– Твоя нога…
– Которая? – торопливо осведомился Олег, разом подняв обе. На всякий случай.
Тина приподняла голову, почуяв, что стало как-то очень легко. Чересчур легко. Странным образом это напоминало пустоту.
– Куда ты дел их? – сердито спросила она, разглядывая в темноте его силуэт.
– Кого?!
– Да ноги же, болван! Только что они были здесь! На мне!
– Звучит заманчиво, – нервно хихикнул он, – хочешь, чтобы я вернул их обратно? Тебе же было неудобно!
– Какая забота! – восхитилась Тина и, наконец, разглядела его.
Сказать, что поза у Морозова была неудобной – ничего не сказать. Ей даже стало жаль его, бедолагу. Торсом, своим великолепным, мужественным торсом – ну как же, спортзал же под рукой! – он возлежал на полке вполоборота, а подогнутые ноги свешивались к полу, будто сведенные предсмертной судорогой.
– Хватит дурить, – приказала Тина, – ляг нормально. А лучше, вали на свое место.
– Грубишь, – вздохнул опечаленно Олег.
– Морозов, перестань ребячиться! Это же просто глупо, в конце концов!
Тут поезд резко затормозил, едва не стряхнув их обоих в проем, и стало очевидным, что совместное существование на одной полке действительно нецелесообразно.
– Вот! – заявила Тина, охнув от столкновения лба с коленкой. – А я что говорю!
– Все ты правильно говоришь, – быстро согласился он, незаметно потирая ушибленный бок, – только я все равно не согласен. Правильно – не значит хорошо!
– Поиграй в слова на своей полке, а?
– Я буду молчать, – пообещал он и осторожно вернул ноги на прежнее место.
Тина попыталась сопротивляться. Но сделала только хуже, оказавшись зажатой со всех сторон.
– Я дышать не могу, – возмутилась она.
– Еще бы! Я тоже не могу! Когда целуются, вообще не дышат. Ты что, не знала?
– Слезь с меня немедленно!
Тяжело кряхтя, он все-таки исполнил приказ.
– Вообще, – она пихнула его в бок, – вообще слезь! Весь, целиком и полностью. Оставь меня в покое!
Ох, если бы он мог!
– Как ты думаешь, – глубокомысленно изрек Морозов, – птица может не летать?
– Да, если она – курица! – рявкнула Тина.
Она понимала, куда он клонит. Она сама чувствовала то же самое, и тем было страшней. Наверное, окажись хотя бы один из них чуть разумней, чуть сильней – все было бы проще. А так – оба они потеряли голову. Только и оставалось, что играть в слова, дурачиться, злиться по пустякам, оттягивать момент, когда, оставшись наедине с собой, придется ответить: а что будет завтра?!
По большому счету, конечно – ничего. Обычный день, каких миллионы.
Только за спиной, словно горб, вырастет чувство неловкости и вины.
– Может, поговорим? – неуверенно предложила Тина.
– А что тут скажешь? – вздохнул Морозов, приглаживая ее волосы.
Они почему-то всегда вставали дыбом после… после… секса. Да, секса. Будто бы она ощетинивалась. И только ему было известно, что больше всего на свете ей хочется сейчас утомленно и сладко замурлыкать.
Только ему?! Надо же – он лжет самому себе!
К тому же что-то не слыхать от нее счастливого мурлыкания.
Им на самом деле нужно поговорить. Но как начать этот разговор?
