Дежавю полностью

Когда мальчишка закончил, Волков убрал камеру, достал папку, вынул из нее чистый лист бумаги и ручку и протянул Андрею.

– Пиши.

– Что?

– Пиши: «Генеральному прокурору… Российской Федерации». Написал?

– Написал.

– От Смурова Андрея…

– Витальевича.

– Витальевича. И теперь посередине: «Заявление».

– А Витька твой, – спросил Гурский, – и девчонки, они дадут показания, не струсят?

– Ну, Невелю боятся, конечно, он же говорил, мол, только пикните… но всех же достало. Девчонки, когда он их «из гостей» привозит, им же сутки не встать. Но он все может…

– Не сцы… – Петр убрал исписанный лист бумаги в папку. – Ничего он теперь не может. Но, на всякий случай, пока помалкивай. Давай дуй к ребятам. Будут спрашивать, скажи, мол, про Пашку Сергеева говорили. О’кей? Ну пока.

– До свидания, – и Андрей покатился по подъездной дорожке к дому.

Глядя ему вслед, Адашев-Гурский посмотрел на задернутые занавеской окна, и то ли почудилось ему, то ли на самом деле перехватил он взгляд глубоких голубых глаз, в которых синим огнем полыхнуло безумие.

Волков сел за руль.

Минут десять до выезда на шоссе они ехали молча.

– А она меня все-таки трахнула разок, – как бы самому себе сказал наконец Гурский. – И то-то я смотрю – они в разных комнатах живут. Рядом, но в разных. А оказывается – племянница, и все знают.

– Кроме тебя.

– Ну да. Я же ее – Аня да Аня, она же молоденькая. Ну иногда, в его присутствии, Анна Петровна. А она глазищами-то ну прямо раздевает. Но я думал – жена. А ты б ее видел…

– Да видел я на кассете…

– Ну да, конечно. А он-то… Пузико, волосенки прилизанные, глазки водянистые, и руки вечно потные. А поди ж ты…

– Гнида.

– Ну хорошо, я понимаю, ребят, девчонок он по подвалам насобирал, ему на них плевать. Но ведь Анна – родная кровь. А он ее мало того, что сам, это хоть как-то понять можно, инцест – дело известное, но он же ее за «бабаки», как Андрей говорит, первому встречному подкладывает. Петя, разве можно так деньги любить?

– Ты от меня ответа ждешь? – Петр выразительно посмотрел на друга.

– Чудны дела Твои, Господи. Ну, с мальчишками ясно. Ты, что ли, в четырнадцать лет не дрочил?

– Я с ума просто сходил.

– А тут – такая баба.

– Но за девчонок ответит. Да еще «экстази»… Сегодня же успею слить по своим каналам – к вечеру упакуют. Вот бля буду.

Волков опустил солнцезащитный козырек.

Шоссе плавилось от жары. Над асфальтом прозрачными лужами висели миражи– обманки трепещущего марева, мгновенно исчезающие при приближении.

– Козел! – Петр чуть вильнул вправо, увернувшись от обогнавшей его белой «восьмерки», которая неожиданно возникла сзади, умудрилась втиснуться между ним и встречным КамАЗом и теперь, не сбрасывая скорости, улетала по расплавленной солнцем дороге. – Ты видел?

– А ты – видел?!

– Что?

– Да это же – она!

– Она?

– Ну да! Бешеная…

– Просекла. И тут же все просчитала. Сваливает.

– Сваливает…– Гурский вспомнил розовый сосок. – А может, и пусть, а? Тоже ведь существо, Богом обиженное.

– Как карта ляжет.

А карта в этом одному Господу известно кем раскладываемом пасьянсе в этот день легла так, что минут через пятнадцать их машина попала в громадную пробку.

Где объезжая по обочине вытянувшиеся гуськом автомобили, где встраиваясь в плотную цепочку, которая недовольно квакала клаксонами на наглый джип, но покорно уступала ему дорогу, они, продвигаясь со скоростью улитки, наконец проползли мимо пяти разбитых машин, которые, влетев друг в друга, перегородили все шоссе.

Ни милиции, ни «скорой» еще не было. Петр съехал на обочину, взял телефон и набрал номер.

– Едут уже, – сказал он Гурскому, стоя рядом с ним возле джипа и всматриваясь в самую середину чудовищной груды мятого железа, клочьев резины и битого стекла.

Там, лежа на боку, сплюснутым и искореженным горячим телом скорчилось то, что еще полчаса назад было белой «восьмеркой». А из-под него медленно растекалась, смешиваясь с дорожной грязью и расплавленным гудроном и начиная подсыхать, темная лужа густой крови.

– Ладно. – Волков тронул Александра за плечо.– Поехали. Нечего тут…

– Только тормозни где-нибудь. Я, Петя, выпью.

К церкви евангелических христиан-баптистов на Поклонной горе Адашев– Гурский вместе с Петром подъехали в тот момент, когда вся паства разбрелась по двору и прощалась друг с другом целованием.

– Чего это они? – Петр поставил машину в отдалении от ограды, в стороне от многочисленных машин, но так, чтобы через лобовое стекло был виден двор и выход из него. – Вроде не Пасха.

– А принюхиваются… – Александр, пропустив сто граммов в кафе, теперь отхлебывал из купленной бутылки. – Не выпимши ли кто из братьев и сестер, не тянет ли табачком.

– И что?

– А – тук-тук-тук… Борьба за чистоту рядов. Допущены к кормушке. А вот и наш голубчик.

– Который?

– С пресвитером целуется. Вон, справа, видишь?

– Пресвитер – длинный?

– Ну да. А рядом – Лева с корешем каким-то.

– А кореш не целуется.

– Залетный, значит. Местные все целуются.

– Ради Невельского здесь?

– Может быть. Смотри-ка, все расходятся, а он вообще ни с кем не прощается и Леву в уголок поволок. Прямо как паук. Что ж ему от нашей мухи-цокотухи надо?