– Только посмотри, док… – Василий очертил лес и небо, провёл ладонью по ледяному асфальту, отряхивая налипший, подтаивающий снег. – Я оставляю всё. И какой в этом вообще смысл?
– Чтобы выжить.
– Жизнь ради жизни не стоит ничего. К тому же ты лучше всех понимаешь: наши шансы добраться настолько малы, что вполне сойдут за погрешность.
Николай усмехнулся, сдерживая накатившую боль в ногах: красные блямбы начали отслаиваться и на нижних конечностях.
– Ты сдал профессора. Знаешь, ему досталось.
– У меня со зрением проблем нет, видел.
– Зачем? Потому что он призывал всех уехать?
– Да, – после непродолжительной паузы мягко произнёс музыкант.
– Она настолько важна тебе? – Николай всмотрелся в по-прежнему совершенно безэмоциональное лицо собеседника. – Прости, но ведь никакой страны больше нет. Лишь выжженная, отравленная пустошь.
– Меня воспитывали воспринимать родину как вторую мать, док. Ты бы бросил тело матери после смерти? Хотя… Теперь, похоже, мёртвых налево и направо заведено бросать. И эта бесчеловечность – наше единственное наследство. – Василий до побелевших костяшек сдавил гриф, но быстро разжал пальцы, переводя опустошённый взгляд на прогоревшие чёрные угли. – Ты так удивлён моим отношением. Должно быть, думаешь, что я какой-то фанатик, с пеной у рта доказывающий, что мы всегда правы и вообще идеальны лишь по месту рождения? Вот только это ни черта не так! Я прекрасно знаю, кого взращивает наша необъятная. Дети всегда похожи на родителей, даже если отказываются признавать это, и здесь нет исключения – мы такие же, как наша общая мать. Жестокие и чёрствые, большие снаружи, но пустые внутри, – слух уловил ругательства и угрозы – музыкант мимолётно оглядел уже вовсю собачащихся между собой пленников. – Просто подумай, что в жизни видел наш обычный человек? Сплошная боль, сплошная смерть. Жизни, разменянные на высокопарные речи, хтонь, нищета и разруха. И тут всегда было так. Испокон веков. Какими ещё мы можем рождаться? – Василий поудобнее перехватил гитару и дрожащей рукой ударил по струнам. – Девиз наших людей. Извечный вопрос. Почему ты вместе с танком не сгорел? – Непродолжительные ноты стихли, вновь уступая место отдалённой ругани, перебиваемой лишь треском заведённых двигателей. – Но это всё ещё наш дом, и я не могу просто закрыть глаза, поменять сердце и безразлично бросить старое гнить в сыром поле! А теперь вынужден. Ради тупого призрачного шанса просуществовать немного дольше!
Николай молчал, не находя ни единого слова. Да их и не могло быть. Вдруг тело сложило напополам резкой болью, а поднимающийся по горлу липкий комок рвоты практически перекрыл воздух. В глазах протянувшего бутылку воды музыканта сверкнула жалость:
– Ты всё больше походишь на скопытившегося, честно говоря. Как твоё самочувствие вообще? Эти бесконечные капельницы хоть немного помогают?
– Не особо. Да и не помогут, судя по всему, – Николай рефлекторно огляделся, не заметив, как такие страшные слова легко и обыденно вылетели наружу. – Только не болтай!
Василий понимающе кивнул. Следующие минуты прошли в истошных попытках привести дыхание и сердцебиение в норму. Лесные собиратели всё ещё не вернулись – из ведущего грузовика раздались более настойчивые и продолжительные гудки.
– По чему ты скучаешь больше всего? – залив опустошённый желудок противной мутной водой, осторожно поинтересовался Николай.
Василий бросил короткий взгляд на нервно сидящую во тьме одного из кузовов супругу:
– У нас с Дашей последние годы был только один общий выходной – суббота. В тёплую половину года, каждую неделю, под вечер, хорошенько выспавшись и сделав всё по дому, мы брали Франкенштейна и шли на привокзальную площадь: у нас в городке это самое людное место.
– Франкенштейна?
Музыкант нежно погладил лежащую на коленях гитару и впервые за многие дни ненадолго улыбнулся:
– Она собрана из четырёх разных, специально под себя всё делал. Форма, длина, вес, звучание. Всё идеально, другой такой больше нет… Мы приходили, становились между выходом с перрона и торгующими овощами бабками и начинали наш концерт. Я играл, а Даша пела. Народу нравилось, нас со временем запомнили, и даже менты донимать перестали. И мы не ради денег всё это устраивали, хотя, признаюсь, иногда нам неплохо накидывали – приятный бонус был. Вот по таким вечерам я и скучаю больше всего.
– У тебя здорово выходит. Даже Стёпа, которому вы вечно мешали спать, признаёт уровень, – Николай тепло улыбнулся, но тут же поник, отгоняя мысли о товарище. – Не хотел бы что-то своё сочинить?
– Умом до поэта не дорос, – с толикой грусти отшутился мужчина.
Из леса наконец показались двое последних собирателей, несущих тяжёлые туго стянутые охапки хвороста. Николай вновь протянул Василию исхудавшую руку, встречаясь с многозначительным взглядом:
– Пойдём.
– Да… – на сей раз музыкант принял помощь и, тяжело выдохнув, поднялся на ноги. – Пора.
