— Послушай, императрица, кажется, беременна. Что ты скажешь? Император вне себя от радости. Его сын будет носить титул короля Римского. Так как Наполеон решил, что это будет обязательно сын.
— Сколько времени императрица думает, что она беременна? Не со вчерашнего дня?..
— Нет. Уже три месяца. И…
Постучали, и м-м Ля-Флотт объявила:
— Господа из Швеции, которые уезжают сегодня вечером в Стокгольм, спрашивают, могут ли они проститься с Вашим высочеством?
— Попросите их войти.
Не думаю, чтобы кто-нибудь из них мог прочесть на моем лице, как я боюсь будущего. Я протянула руку фельдмаршалу графу фон Эссену, самому верному слуге дома Ваза.
— До встречи в Стокгольме.
— До встречи в Стокгольме, Ваше высочество, — сказал он, откланиваясь.
Провожая Жюли, я была очень удивлена, встретив в галерее графа Браге.
— Разве вы не возвращаетесь в Стокгольм вместе с фельдмаршалом фон Эссеном, чтобы приготовиться к приему моего мужа?
— Я просил назначить меня временным адъютантом Вашего королевского высочества. Мою просьбу удовлетворили. Я к Вашим услугам, Ваше высочество!
Этот мальчик высокого роста, с тонким станом восемнадцатилетнего юноши, с черными блестящими глазами и вьющимися как у моего Оскара волосами, этот граф — Магнус Браге, сын одной из наиболее аристократических семей Швеции, личный адъютант… бывшей м-ль Клари, дочери торговца шелком из Марселя…
— Я прошу Ваше королевское высочество оказать мне честь позволить сопровождать вас в Стокгольм, — сказал он тихо.
А думал он, вероятно, так: «Попробуйте только сделать гримасу при виде нашей новой наследной принцессы, когда ее сопровождает граф Браге! Попробуйте только!»
Я улыбнулась.
— Спасибо, граф Браге. Но, знаете ли, я просто не представляю, чем занять знатного молодого офицера…
— Ваше королевское высочество, конечно, придумает для меня какое-нибудь занятие… А пока я могу играть в мяч с Оскаром, простите, с герцогом Зедерманландским.
— При условии, что вы больше не будете бить стекол, — сказала я, смеясь.
Впервые мой страх как будто немного отступил. Может быть, действительно, все это не так ужасно?..
Мы были приглашены к императору к одиннадцати часам утра. Без пяти одиннадцать мы вошли в переднюю, где Наполеон заставлял часами ожидать дипломатов, генералов, иностранных принцев и наших министров.
Когда мы вошли, воцарилось молчание. Все смотрели на шведскую форму Жана-Батиста, и вокруг нас постепенно образовалась пустота. Широкий проход образовался сразу же, когда Жан-Батист попросил адъютанта императора передать, что прибыл князь Понте-Корво, маршал Франции, с женой и сыном.
Мы чувствовали себя, как на острове. Никто не хотел нас знать, никто нас не поздравил. Оскар прижался ко мне и вцепился в мою юбку своими тонкими детскими ручками. Все присутствующие, конечно, были в курсе событий: народ другой державы предложил корону Жану-Батисту, и это было решено единогласно. А за дверью, на бюро императора, лежало прошение Жана-Батиста об отчислении из армии и о переходе в подданство другой страны. Жан-Батист не хотел больше быть французским гражданином…
На нас кидали боязливые взгляды. Наш вид, наше присутствие беспокоило их. При дворе понимали, что за дверью, в кабинете императора нас ожидает ужасная сцена, одна из тех сцен сумасшедшего бешенства, от которых дрожали стены и сыпалась штукатурка колонн.
«Благослови нас, Боже, часами ожидать здесь!» — подумала я, кидая взгляд на Жана-Батиста.
Он рассматривал одну из створок двери в кабинет императора. Он так смотрел на шляпки гвоздей, как будто видел их в первый и последний раз.
Пробило одиннадцать часов. Менневаль, секретарь Наполеона, вышел.
— Его величество просит князя Понте-Корво с семьей войти…
Кабинет императора так велик, что похож на парадный зал. В глубине — огромный письменный стол, и ковровая дорожка невероятной длины тянется от двери до этого стола. Иногда Наполеон встречает своих друзей в середине этого пути. Но мы должны были пройти от начала до конца.
Наполеон сидел за столом, неподвижный как статуя, немного наклонившись вперед, настороженно. Шпоры Жана-Батиста звенели чуть позади меня, в то время как я приближалась, держа Оскара за руку. Подойдя ближе, я смогла различить его черты. Он надел свою «маску Цезаря», только глаза пылали. Сзади него стоял граф Талейран, герцог Беневентский, и нынешний министр иностранных дел герцог Кадор. Сзади нас Менневаль скользил на цыпочках.
Мы оказались втроем перед необъятным письменным столом, ребенок между нами. Я присела, сделав глубокий придворный реверанс, затем выпрямилась. Император не двигался. Он смотрел только на Жана-Батиста. В глубине его глаз таилась враждебность, готовая выплеснуться. Наконец, он поднялся, опрокинув стул, вытянулся во весь свой небольшой рост и зарычал:
— В каком наряде посмели вы предстать перед вашим императором и главнокомандующим, господин маршал?
— Это форма обергофмаршала Швеции, сир, — ответил Жан-Батист. Он говорил очень тихо и отрывисто.
— И вы посмели явиться сюда в шведской форме? Вы… вы… маршал Франции?