Он вернулся в середине ночи. Он приехал в старой почтовой карете; его карета, все его вещи попали в руки прусского генерала Блюхера. Он хотел говорить со своими братьями и министрами, но они все ушли. Он хотел пойти в палату депутатов. Он хотел сказать им, что ему нужно сейчас же сто тысяч человек, чтобы создать новую армию, но Люсьен не дал ему говорить. Люсьен поднялся на трибуну и высказал ему все, все!
Он был неподвижен, ни один мускул на его лице не дрогнул, а депутаты скулили и рычали: «Долой Бонапарта, долой Бонапарта!» Ему пришлось закрыться руками, когда в него полетели чернильницы.
Наконец, председатель призвал всех к порядку, и Люсьен сказал, что народ отказывается от его брата. Тогда Лафайет вскочил. «Вот, что вы посмели сказать! Народ потерял в течение десяти лет три миллиона, три миллиона своих сыновей. Ваш брат хотел продолжать?»
Люсьен сошел с кафедры. Это я узнала от Фуше. Сам он нам ничего не говорил. Потом Люсьен и Жозеф всю ночь говорили с Наполеоном. Я подала им кофе и коньяк. Император мерил комнату большими шагами, стучал по столу и кричал.
— Это Люсьен и Жозеф уговорили его отречься?
Жюли покачала головой.
— Утром Лафайет заявил в палате депутатов, что, если генерал Бонапарт не подпишет отречения в течение часа, он будет требовать его свержения. Фуше привез это требование. Ему дали только час… И он подписал. Фуше был рядом с ним. Он подписал отречение в пользу своего сына, короля Римского. Но это никого не интересует.
Мари, как в былые времена, массировала ноги Жюли.
— Я не вернусь в Елисейский дворец. Я хочу остаться здесь, у тебя. Пусть приедут сюда мои девочки, — она бросила вокруг себя потерянный взгляд. — Ведь у тебя они не могут меня арестовать? Правда?
— Но союзные войска не вошли еще в Париж. Может быть, они и не войдут.
Губы Жюли дрожали.
— Союзные войска?.. Нет, Дезире, нет! Наше правительство. Наше! Они уже послали к императору генерала Бекера, чтобы взять Наполеона под надзор. Директория…
— Директория?
— Новое правительство называет себя Директорией. Они уже ведут переговоры с союзниками. Карно и Фуше, и еще пять директоров. Я так боюсь их… — она вновь принялась плакать. — Послушай, на улице, сзади моей кареты кричали: «Долой Бонапарта!»
Вдруг дверь широко открылась. Жозеф!
— Жюли, нужно немедленно готовиться к отъезду. Император хочет немедленно покинуть Париж и жить в Мальмезоне. Вся семья поедет с ним. Едем, Жюли, прошу тебя, едем!
Жюли вцепилась мне в плечи, как сумасшедшая. Она говорила, что ни за что на свете, ни за что меня не покинет. У Жозефа глаза метали молнии, его лицо с мешками под глазами было бледно, он не спал уже двое суток.
— Вся семья едет в Мальмезон, Жюли, — говорил он.
Я освободила плечи от пальцев Жюли.
— Жюли, тебе нужно ехать с мужем.
Она затрясла головой. Зубы ее клацали.
— Не разрешите ли взять вашу коляску, чтобы Жюли, дети и я могли проехать в Мальмезон? — спросил Жозеф, избегая моего взгляда.
— Я хотела предложить мою коляску м-м Летиции, но, может быть, вы поместитесь все. Гербы Швеции видны хорошо.
— Помоги мне, Дезире, помоги мне! — кричала Жюли.
Жозеф быстро подошел к ней, поднял и повел к двери.
Прошел почти год, как умерла Жозефина. В Мальмезоне сейчас все розы в цвету…
Париж, ночь с 29 на 30 июня 1815
Его шпага лежит на моем ночном столике, его участь решена, и последняя точка поставлена мною!
Об этом сейчас толкуют всюду. Толкуют о моей великой миссии, а я не испытываю ничего, кроме горя, и у меня синяк на коленке. Может быть, ночь пройдет быстрее, если я буду писать…
Утром, едва начался день, нация пожелала говорить со мной. Это неправдоподобно, но это так и было!
Я только что проснулась и еще лежала в постели.
Солнце уже пекло нещадно. Оно сжигало своими лучами уже выстраивающиеся очереди возле лавок мясников и булочных.
Слышались раскаты орудийных залпов, которые доносятся от ворот города. Это стреляют наши пушки, но на это никто не обращает внимания. Пруссаки и англичане, саксонцы и австрийцы берут Париж приступом. А народ занят другим: сейчас важнее всего не потерять сознания от жары в очередях за куском хлеба…
Вошла Иветт и сказала, что граф Розен хочет безотлагательно поговорить со мной. Прежде чем я ответила ей, швед бросился к моему изголовью.
— Имею честь сообщить вам, что представители нации желают говорить с Вашим высочеством, как только вы сможете их принять.
Говоря это, он лихорадочно застегивал свой парадный мундир. Я не могла не засмеяться.
— Я не слишком искушена в вопросах этикета, но коли вы вторглись в мою спальню так рано, то должны были хотя бы закончить свой туалет.
— Простите, Ваше высочество. Нация… — пробормотал он.
— Какая нация? — мне расхотелось смеяться.
— Французская нация. — Граф Розен застегнул последнюю пуговицу и стоял в положении «смирно».
— Кофе, Иветт, — приказала я. — Крепкий кофе! — Я разглядывала графа и чувствовала замешательство. Прежде чем я выпила кофе, я заставила его объяснить мне все медленно и толково, иначе я ничего не поняла бы. — Что хочет от меня французская нация, скажите мне совершенно четко?