— Кто говорит о Бернадотте? — он раздраженно махнул рукой. — Ты прекрасно знаешь, что не об этом, Эжени. Просто… — он подошел ко мне очень близко и всматривался мне в лицо, как будто хотел запечатлеть мои черты в своей памяти. — Просто ты сказала, что я должен запомнить тебя такой красивой и что ты прощаешься со мной навсегда, и я подумал… — он повернулся на каблуках и отошел к окну. — Нельзя сказать «прощай» вот так, если мы так давно знаем друг друга. Не правда ли?
Я оставалась возле камина и тихонько двигала носком туфли разноцветные кубики, представлявшие собой целые армии. Корпус Нея, корпус Мармона, корпус Бернадотта… Их нет больше. Вместо прежней армии надвигается армия, состоящая из русских, шведов и пруссаков. Армия Бернадотта — против французской армии…
— Мы не можем расстаться так, — сказал он, глядя в окно.
— Почему нет, сир?
Он повернулся.
— Почему? Эжени, ты забыла Марсель, ваш сад, аллею? Наши разговоры, нашу молодость, Эжени, нашу молодость!.. Ты не поняла, почему я пришел к тебе в ту ночь, когда я вернулся из России. Я был такой замерзший, усталый и одинокий!..
— Когда вы диктовали мне письмо к Жану-Батисту, вы сами, кажется, забыли, что знавали меня когда-то под именем Эжени Клари. Ваш визит был к наследной принцессе Швеции.
Мне было грустно. «Он лжет! Лжет! Он лжет даже в момент прощания!» — подумала я. Но он покачал головой.
— Я с утра в этот день думал о Бернадотте. Но когда я приехал в Париж, я хотел видеть тебя, именно тебя. Я шел к тебе, но, когда мы заговорили о Бернадотте, я вдруг опять забыл Марсель. Не можешь понять?..
Стемнело. Никто не зажигал свечи, чтобы не беспокоить нас. Я перестала различать его черты. Чего он хочет от меня?
— Я вновь собрал армию из двухсот тысяч человек. Англия дает миллион ливров, чтобы вооружить армию Бернадотта. Знаете ли вы это, мадам?
Я не ответила. Я этого не знала.
— Знаете ли вы, кто посоветовал Бернадотту послать свое письмо в газеты? Мадам де Сталь. Она в Стокгольме. Конечно, она каждый вечер читает Бернадотту свои романы. Знаете ли вы хоть это, мадам?
— Знаю. Ну и что из этого?
— Бернадотт в Стокгольме окружил себя приятными ему людьми.
— Не совсем так, сир, — сказала я, смеясь. — Мадемуазель Жорж находится в турне в Стокгольме, но она играла для Ее королевского величества. А вы это знаете, сир?
— Боже мой, Жоржина?.. Маленькая, добрая Жоржина?..
— Его королевское высочество скоро будет принимать у себя своего старого друга Моро. Моро возвращается в Европу и хочет сражаться под командованием Бернадотта. Знаете ли вы и это, сир?
Какое счастье, что между нами легли вечерние тени!
— Поговаривают, что царь обещал Бернадотту корону Франции, — сказал он задумчиво.
Мне показалось, что я ослышалась, а хотя… почему бы и нет? Если Наполеон будет побежден, что тогда?
— Ну хорошо, мадам. Даже если Бернадотт забавляется этой мыслью, это предательство, самое большое предательство, которое он позволит себе в отношении Франции.
— Конечно, сир. Это будет предательство его собственных убеждений, прежде всего. Теперь мне можно уйти, сир?
— Если когда-нибудь вы поймете, что вам что-нибудь угрожает, если народ Швеции будет чинить вам неприятности, вы должны прибегнуть к покровительству вашей сестры Жюли. Обещаете ли вы мне это?
— Конечно, сир. И наоборот…
— Что вы хотите сказать — наоборот?
— Что мой дом всегда открыт для Жюли. Конечно, до тех пор, пока я здесь.
— Ты предполагаешь, что надвигается беда, Эжени? — он подошел ко мне. — Твои фиалки пахнут так сильно! Я предполагаю, что ты будешь теперь всем рассказывать, что император Франции будет побежден. Кроме того, мне не нравится, что ты всюду таскаешь за собой этого шведа.
— Но это мой адъютант. Мне необходимо всюду быть с ним.
— Боюсь, что это не пришлось бы по вкусу твоей покойной матушке. И твоему брату Этьену…
Он нашел мою руку и приложил ее к своей щеке.
— Сегодня, по крайней мере, вы побриты, сир, — сказала я и отняла руку.
— Как жаль, что ты замужем за Бернадоттом! — сказал он.
Я быстренько двинулась к двери.
— Эжени!
Но я была уже в большом кабинете. Все сидели вокруг большого бюро и пили ликеры. Вероятно, Талейран острил, так как Менневаль, Коленкур и мой швед покатывались со смеху.
— Примите и нас в свое веселье, господа, — сказал император.
— Мы как раз говорили о том, что армия состоит из двухсот тысяч рекрутов, на что Сенат дал согласие, — сказал Менневаль, давясь от смеха.
— Мы говорили о том, что эти рекруты набора 1814 и 1815 годов будут настоящими детьми, — сказал Коленкур. — Князь Беневентский сказал, что на будущий год нужно будет объявить для армии один день — день первого причастия и конфирмации.
Император засмеялся. Он смеялся деланным смехом. А я подумала: «Боже мой, эти рекруты ровесники моему Оскару!»
— Это не смешно, а грустно, — сказала я, откланиваясь в последний раз. Император проводил меня до двери. Мы не обменялись больше ни одним словом.
На обратном пути я спросила Розена, действительно ли царь предлагал Жану-Батисту корону Франции?
— Это «секрет Полишинеля» в Швеции. Разве император знает об этом?
Я кивнула.
