Слезы лились из моих глаз, но я не вытирала их. Я держала обеими руками шпагу и поднимала ее все выше и выше. Лафайет поставил рядом со мной графа Розена, взял шандал и поднес его так, чтобы осветить шведскую форму моего адъютанта.
Вновь поднялся волной громкий крик: «Швеция! Да здравствует Швеция!», и эти слова смешались с криком «Богоматерь мира!»
Я слезла с табуретки, и окно закрыли. Я почувствовала себя чужой и потерянной в моей собственной гостиной. Представители народа стояли группами, оживленно обсуждая события. Мне даже показалось, что они ссорятся.
Кто-то сказал:
— Талейран уже начал переговоры о перемирии.
Другой сказал:
— Фуше пошлет секретного гонца к толстому Луи.
Они не собирались уходить… Я положила шпагу на полку под портретом первого консула. Мари ставила в канделябры новые свечи вместо догоревших. Она оделась в свое красивое платье из темно-синего шелка.
— Мари, я думаю, что им нужно предложить что-нибудь. Может быть вишни, которые мы хотели консервировать? И вина к ним, не правда ли?
— Я сделала бы пирожные, если бы знала. У нас большой запас муки.
— Да… ведь у нас в погребе мешки с мукой…
Я вновь услышала гул толпы на улице.
— Мари, люди, стоящие на улице, уже много дней не получают хлеба в нужном количестве. Прикажи вынести мешки с мукой из погреба. Пусть повар раздаст муку. Караульные солдаты ему помогут. Пусть каждый получит столько муки, сколько сможет унести в своем платке или шали.
— Эжени, ты сошла с ума!
Десять минут спустя представители народа накинулись на стаканы с вином, как будто много дней мучались жаждой, и звук разгрызаемых вишневых косточек слышался из всех углов комнаты.
У меня болело колено. Я, хромая, подошла к двери. Талейран остановил меня:
— Ваше высочество ранены?
— Нет, нет. Я только устала, Ваша светлость.
Он поднес к глазам лорнет.
— Наш друг, республиканец Лафайет, кажется, был старой любовью Вашего высочества?
Взятый им тон меня возмутил. Я очень рассердилась.
— Это единственный человек в этой комнате, у которого чистые руки, — заявила я.
— Действительно, Ваше высочество. Он все время занимался своим садиком и умывал руки касательно всех событий. Сейчас его руки безусловно чисты!..
За окнами послышалась команда. Талейран прислушался.
— Это раздача муки, — пояснила я.
Подошел Лафайет, его глаза смотрели на меня с такой нежностью, будто он хотел меня поцеловать.
— Как вы добры, дитя мое! Вы начали с посредничества, а теперь раздаете жизнь!
— Вы так добры и рассудительны, — сказал Талейран с улыбкой, беря бокал у слуги. — Эта маленькая страна с большим будущим, — он поднял в мою честь бокал: — За Швецию, Ваше высочество!
Я вспомнила, что весь день ничего не ела и не пила. Но в это время я увидела, что Фуше хочет взять шпагу.
— О, нет, м-сье министр, — воскликнула я и, прихрамывая, быстро подошла к нему.
— Но французское правительство… — начал он. Впервые я увидела блеск его маленьких глаз. Жадный блеск!
— Шпага была отдана союзникам, а не французскому правительству. Я сохраню ее, пока генерал Блюхер или Веллингтон не решат, как с ней поступить.
Наконец, я смогла уйти в спальню. Моя коленка посинела и распухла. Мари, качая головой, сняла с меня пыльное платье. На улице стало тихо.
Я пишу дневник, а за окнами уже занимается утро.
Папа, Лафайет постарел. А тот листок с Декларацией Прав человека отдан мною уже давно Персону и теперь находится в Швеции…
С момента возвращения Наполеона с Эльбы прошло девяносто… девяносто пять…, нет — сто дней. Сто дней — сто веков! Неужели мне всего тридцать пять лет? Жан-Батист далеко, а Дезире в Париже. Когда же эти двое будут жить вместе? Мне кажется, что пора закончить мой дневник, папа!
Это случилось!.. Хотя я уже давно пыталась приучить себя к мысли, что это должно произойти, я никак не могла себе представить, как это будет… Это случилось, и ничего, ничего нельзя сделать, чтобы этого не было…
Я сидела за фортепьяно, пыталась сыграть мелодию, сочиненную Оскаром. Жаль, что Жан-Батист истратил столько денег на мое обучение игре на фортепьяно. Я до сих пор не научилась порядочно играть, и мои пальцы так устают!
Мне объявили о приезде шведского посла. Я не нашла в этом ничего особенного. Шведский посол довольно часто навещал меня.
День был серый и дождливый, было время вечернего чая. Но когда он вошел, я почувствовала — что-то случилось. Он остановился почти в дверях. За ним закрылась дверь. Мы были одни. Он стоял у дверей совершенно неподвижно. Между нами была вся комната.
Я поторопилась ему навстречу, в это время он поклонился. Огромное волнение, даже страх охватили меня, так глубок и важен был этот поклон.
Тогда я увидела креп на его руке и почувствовала, что вся кровь отлила от моего лица.
— Ваше величество… — Он медленно приблизился. — Ваше величество, я принес печальную весть — король Карл скончался пятого февраля.
Я стояла как потерянная. Я мало знала старенького дрожащего короля, но его смерть означала…
