— Позовите Жюли и моих двух мальчиков. Я устала. Они увидят, что Тюильри будет наводить на них мрачные мысли. Да, очень мрачные мысли.
Наконец они показались: Жюли, Жозеф, Люсьен. Жюли обняла меня и прижалась пылающей щекой к моей щеке.
— Как это прекрасно для Жозефа, — прошептала она. — Приезжай ко мне обедать. Мне нужно излить перед тобой душу.
В это время Жан-Батист вышел на улицу, чтобы проводить наших гостей. И тогда из тумана выступили эти незнакомцы, которые провели долгую ночь у нашего дома. Кто-то крикнул:
— Да здравствует Бернадотт!
Крик растворился в тумане. И тотчас из тумана откликнулись:
— Да здравствует Бернадотт! Да здравствует Бернадотт!
Это были только три или четыре голоса. И была смешно видеть, с каким испугом Жозеф прыгнул в карету.
Наступил серый дождливый день.
Офицер Национальной гвардии приехал с приказом: «Приказ консула Бонапарта: Генерал Бернадотт должен явиться к нему в Люксембургский дворец в одиннадцать часов».
Я кончаю писать и запираю свою тетрадь на ключ. Я отнесу ее к Жюли.
Это было безумием — отправиться одной, ночью, в Тюильри, чтобы говорить с ним.
Я была предельно добросовестна. Я села в карету мадам Летиции и постаралась продумать, о чем я буду говорить. Часы пробили одиннадцать…
…Я пройду длинными пустынными коридорами Тюильри, я войду в его рабочий кабинет, я подойду к его письменному столу и я ему скажу…
Карета катилась вдоль Сены. За время жизни в Париже я узнала многие мосты. Но каждый раз, когда я проезжаю мимо того, ТОГО моста, мое сердце сжимается и на мгновенье перестает биться. Я останавливаю карету, выхожу из нее, подхожу к этому мосту…
Была одна из первых весенних ночей. Весна еще не наступила, но воздух был уже теплый и благоуханный. Весь день шел дождь, но сейчас облака разошлись и стали видны звезды. «Он не пошлет его на расстрел!..» думала я. В волнах Сены отражения звезд, казалось, смешивались с огоньками парижских фонарей. «Он не сможет послать его на расстрел!.. Не сможет?.. Он может все!»
Медленно ходила я по мосту. Я прожила эти годы без отдыха. Я танцевала на свадьбах и делала реверансы при дворе Наполеона в Тюильри. Я праздновала у Жюли победу при Маренго и я выпила так много шампанского, что утром на другой день Мари должна была держать мою голову над тазом… Я сшила у Роя желтое шелковое платье и еще одно платье, вышитое розовым жемчугом и три белых с отделкой из зеленого бархата и другими отделками…
Все это были мелочи. Крупное — это был первый зуб Оскара и первое «мама», сказанное Оскаром, и первые шаги Оскара от пианино к комоду.
Сейчас я часто думаю об этих пробежавших годах. Я восстанавливаю их в памяти в то время, когда я еду к первому консулу. Всего несколько дней, как Жюли вернула мне мой дневник.
— Я освобождала мой старый комод, который привезла из Марселя. Я поставлю его в детскую. У детей уже много вещей, и им нужен комод. Я нашла твой дневник. Теперь не нужно ведь прятать его у меня, правда?
— Да, — сказала я. — Теперь в этом нет необходимости. — И добавила: — Пока…
— Ты многое упустила в записях. Ты даже не записала, что у меня теперь две дочери, — поддразнила меня Жюли.
— Да. Ты знаешь, что я отдала тебе тетрадь в ту ночь, когда была свергнута Директория. Но теперь я опять буду писать регулярно и конечно запишу, что два с половиной года назад у тебя родилась дочь Зенаид-Шарлотт-Жюли, а через тринадцать месяцев — вторая дочь Шарлотт-Наполеонина. Я запишу также, что ты читаешь огромное количество романов и что ты так увлечена историями о гаремах, что назвала свою первую дочь Зенаид.
— Надеюсь, она меня простит, — улыбнулась Жюли.
Я взяла у нее тетрадь. Думаю, что первое, о чем следует написать, — это смерть мамы. Это было прошлым летом, и я сидела в нашем саду вместе с Жюли. К нам подошел Жозеф с письмом от Этьена. Мама умерла в Женеве после апоплексического удара.
— Теперь мы остались совсем одни, — сказала Жюли.
— Но у тебя ведь есть я! — возразил Жозеф.
Он нас не понял. Жюли имеет место возле него, а я — возле Жана-Батиста, но со времени смерти папы только мама помнила все обстоятельства нашей жизни, когда мы были еще маленькими…
Вечером Жан-Батист сказал мне:
— Знаешь, мы все послушны законам природы. Эти законы гласят, что мы переживаем своих родителей. Если бывает наоборот, то это противно законам природы. Нужно подчиняться им…
Это так он пытался утешить меня!.. Говорят, что все женщины в горе должны поделиться им как можно шире. На мой взгляд, это не так.
Возле моего любимого моста карета м-м Летиции была похожа на какое-то черное страшилище, которое меня сторожило, мне угрожало. На письменном столе Наполеона лежит смертный приговор, и я должна… Да, что я ему скажу? Можно ли говорить с ним так, как говорят с другими? Он не позволяет сесть, пока сам не предложит…
