— Дядя Феш обвенчает нас сегодня ночью без свидетелей в дворцовой часовне. Забавно, правда? После того как мы уже женаты девять лет. Ну, м-м Бернадотт, вы решили? Прислать вам мои сапфировые серьги?
В карете, отвозившей меня домой, я решила не надевать голубого платья, на котором настаивал Наполеон.
Завтра от Роя должны были доставить новый, бледно-розовый туалет, так как вначале всем женам маршалов было указано быть в бледно-розовом.
Жан-Батист уже ждал меня в столовой, голодный как лев, вернее в таком плохом настроении, что показался мне голодным львом.
— Что ты делала так долго в Тюильри?
— Сначала я слушала, как ссорились Бонапарты, потом приняла участие в репетиции. Мне предложена особая роль. Я не пойду танцующим шагом вместе с другими женами маршалов, а пойду совсем одна вслед за Мюратом и понесу на подушке носовой платок Жозефины. Что ты скажешь о столь высокой должности?
Жан-Батист вскочил.
— Но я не хочу, чтобы ты хоть в чем-то отличалась! Жозеф и эта обезьяна Деспро решили так, потому что ты сестра Жюли! Но я запрещаю тебе! Понимаешь?
Я вздохнула.
— Это ничему не поможет. Жозеф и Деспро не при чем. Это желание императора.
Я никогда не думала, что Жан-Батист может так выйти из себя. Он внезапно охрип.
— Что ты сказала?
— Это желание императора, я ничего не могу поделать!
— Я этого не вынесу! Моя жена не имеет права давать представление всему свету!
Он так рычал, что стаканы на столе зазвенели. Я не могла понять, отчего он так обозлился.
— Но почему ты так раздражаешься?
— Все будут показывать на тебя пальцами. «Невеста! — скажут. — М-м Жан-Батист Бернадотт — большая любовь юных лет императора, которую он не может забыть! Его маленькая Эжени, которой он отводит особое место в день своей коронации». После этого ты навсегда останешься «его маленькой Эжени». А я, я стану посмешищем всего Парижа, понимаешь?
Смущенная, я внимательно смотрела на Жана-Батиста. Никто не знает так, как я, насколько его мучает холодность отношений с Наполеоном и невозможность пойти на сделку со своей совестью и согреть эту дружбу искренней приязнью.
Какой непрерывной мукой является для него ощущение того, что он предал идеалы своей молодости, как лихорадочно он ждет согласия на его ходатайство о предоставлении ему руководящей должности как можно дальше от Парижа!
А Наполеон заставляет его ждать, ждать и еще раз ждать…
Но я никак не могла подумать, что эти муки ожидания могут привести к сцене ревности.
Я подошла к нему и положила руки ему на грудь.
— Жан-Батист, — сказала я, — стоит ли так сердиться на каприз Наполеона?
Он оттолкнул мои руки.
— Ты прекрасно знаешь, что произошло, — сказал он, с трудом переводя дыхание. — Ты знаешь прекрасно! Он хочет, чтобы люди знали, что он отличает свою маленькую невесту, свою любовь молодых лет! Но я тебе говорю, что он давно забыл это прошлое. Я говорю тебе это, исходя из моего мужского опыта. Его интересует только настоящее. Он влюблен в тебя и хочет доставить тебе удовольствие, чтобы…
— Жан-Батист!..
Он провел рукой по лбу.
— Прости меня! Действительно, ты ничего не можешь, — прошептал он.
В это время вошел Фернан и поставил на стол суповую миску. Мы молча сели друг против друга. Когда Жан-Батист поднес ложку ко рту, его рука дрожала.
— Я не буду принимать участие в торжествах, — сказала я. — Я лягу в постель и скажусь больной.
Жан-Батист не ответил. После обеда он ушел.
Сейчас, когда я сижу за его письменным столом и пишу, я пытаюсь понять, действительно ли Наполеон снова влюблен в меня. Той бесконечной ночью в своем рабочем кабинете перед казнью герцога Энгиенского он говорил со мной голосом прежних времен: «Снимите вашу шляпу, мадам…» И потом: «Эжени, маленькая Эжени!..» Он отослал мадемуазель Жорж. Я думаю, что этой ночью он вспомнил ограду нашего сада в Марселе, спящие поля и звезды, которые были так близко…
Как странно, что этот маленький Бонапарт, который стоял у изгороди, через два дня будет коронован как император Франции!.. Как поразительно, что было время, когда мое место было не рядом с моим Бернадоттом!
Часы в столовой пробили полночь. Может быть, Жан-Батист в гостях у м-м Рекамье?.. Он часто говорит о ней. Жюльетта Рекамье замужем за старым, очень богатым банкиром. Она читает все книги, которые выходят из печати, и даже те, которые не выходят, лежа при этом целые дни на диване. Она считает себя музой всех знаменитых мужчин, но никому из них не позволяет даже поцеловать себя. Даже собственному мужу, как говорит Полетт. Жан-Батист часто беседует о книгах и музыке с этой своей важной приятельницей, и она присылает мне скучнейшие романы с просьбой прочесть «эти шедевры». Я ненавижу Рекамье и восхищаюсь ею.
