Я тяжело вздохнул и приготовился к мучениям. Меня всегда занимал вопрос болевого порога для человеческого организма. Неужели у всех героев Великой Отечественной он был понижен? Быть такого не могло. Тогда получается, что все эти россказни про болевой порог – выдумки. Когда вырезают на спине пятиконечную звезду, вряд ли для кого-то это терпимо.
Сегодня меня волновало, сколько продержусь я. Вроде мой болевой порог позволял мне порой лечить зубы без анестезии. Но если это выдумки, как я сам сегодня подумал, это меня не спасет.
Альфонс-Стасик подошел ко мне с включенным диктофоном:
– Если ты умный мальчик, то сейчас во всем признаешься. Расскажи дядям из полиции, как ты убил свою жену и куда дел диадему.
Я сплюнул в сторону.
– Я никого не убивал и ничего не крал.
Стасик ударил меня ногой по бедру. Удар, надо сказать, был очень чувствительным.
– Ответ неверный. Давай попробуем еще разок.
– Подожди, – остановила его Елена. Она в этой паре явно была главной. – Если он скажет, где спрятал диадему, а они ее не найдут?
Он дернул плечом:
– А это нас уже не касается. Наш друг к тому времени будет мертв, а с мертвых спросу никакого.
– Что ж, начинайте сначала. – Женщина отошла в сторону.
Мой экзекутор опять приблизился ко мне:
– Итак, как ты убил жену и где спрятал драгоценность?
– Я еще раз повторяю, – прошипел я, – что никого не убивал.
На этот раз его бледное лицо будто наполнилось свекольным соком:
– И снова промах. Ты начинаешь меня злить не на шутку.
– Я всего лишь говорю правду, разве нет? – Собственная храбрость поражала даже меня.
Интересно, когда он начнет дробить мне кости? Стасик отвесил мне пару ощутимых ударов в лицо. Из разбитого носа потекла кровь, закапала на футболку, почему-то вызвав у меня ассоциации с томатным соком, который я любил с детства.
– Больно? – поинтересовался мучитель. – Это все так, цветочки. – Он потряс перед моими глазами плоскогубцами. – В третий раз я раздроблю тебе пальцы. Ты можешь умереть без мучений, а можешь затянуть свою агонию. Выбирай.
– Что ж, давай попробуем, – отозвался я миролюбиво, хлюпая носом.
Когда он подошел ко мне с диктофоном и повторил вопрос, я плюнул в его самодовольное лицо. Это его вконец разъярило. Он схватил мою руку и поднес плоскогубцы к безымянному пальцу.
Я зажмурился, предвкушая ни с чем не сравнимую боль. Но, к моему удивлению – я уже не ждал никаких милостей от жизни, – раздался громкий крик:
– Брось свой инструмент – или стреляю.
Я увидел, как плоскогубцы дрогнули в руке Стаса.
Следователь Павлов, неизвестно как оказавшийся здесь, уже спешил к нему, чтобы надеть наручники.
– Я не думал, что вы придете и спасете мне жизнь, – выдохнул я, и он похлопал меня по плечу:
– Я беспокоился за вас. И не зря. Я знал, что ваша жизнь в опасности, пока эти на свободе.
Приехавшие с ним оперативники уже скрутили Елену.
Проходя мимо меня, она прошипела мне в лицо:
– Сволочь! Жаль, что Стас тебя не прикончил!
Павлов помог мне подняться:
– Думаю, вам нужно проехать со мной в отделение. Попьем чаю, придете в себя.
Я не возражал. Полицейские освободили Галину и Виктора, и ребята предложили нам пообедать. Я посмотрел на Павлова, ожидая, что он согласится, но, на мое удивление, следователь ответил отказом:
– Много работы. Кроме всего прочего, нужно допросить этих субчиков.
Я обнял своих друзей:
– Простите меня, ребята. Мне и в голову не пришло, что Елена может пойти на такое.
– Мы рады, что все хорошо закончилось, – успокоил меня Виктор. – Заканчивайте свои дела и приезжайте к нам. Обещаю, донбасские котлеты будут отменными.
Сентябрьская Вена встретила Филиппова теплым ласковым солнцем и по-летнему чистым, безоблачным небом. Владимиру Гавриловичу не раз приходилось бывать в этом городе, и всякий раз он удивлялся чистоте. Мостовые были вылизаны, будто их специально мыли мокрыми тряпками с мылом, тротуары, чугунные ограды – все блестело, казалось милым и аккуратным. Филиппову не хватало растрепанности берез и антрацитовой грязи петербургских улиц. Да, здесь было чисто и красиво, но это не было родным.
Шохер встретил его с любезной улыбкой – как иностранец, он расточал улыбки направо и налево – и повел в кабинет. Австриец не предложил чаю с вкуснейшими венскими пирожными, справедливо полагая, что Филиппов хочет как можно скорее все выяснить о документах Комаровского.
– Мои люди узнали довольно много, – он говорил по-французски с каким-то жестким акцентом, – Петр Комаровский действительно оставил завещание и страховку. Желаете ознакомиться с их копиями? Прошу вас.
Владимир Гаврилович бережно взял в руки лист бумаги – по его мнению, этому документу не было цены.
– Обратите внимание на девятый пункт страхового полиса, – подсказал Шохер. – Он показался мне довольно странным.
Пробежав глазами стандартные восемь пунктов, Филиппов остановился на девятом и почувствовал, как покрывается противным липким потом.
