Холодно. Промозглый ветер моментально забирается под нехитрую и потасканную одежду, заставляя кожу покрываться мурашками. Не двигаюсь, будто жду чего-то. Смотрю на противоестественные каменные сараи бытия, где коротают свои невзрачные годы ячейки так называемого общества, не понимая и даже не задумываясь над смыслом существования. А он, сакральный, о котором так много говорят и пишут есть только в умерщвлении, уж я то знаю, поверь, дорогой слушатель. На земле нет ничего бесконечного, жизнь с момента её первых проявлений обречена на обрыв, что делает её изначально бессмысленной, ведь все развитие, которое достигается в этом странном процессе, обречено на провал - любой гений, злой или добрый, уйдет прахом, превратиться в тлен. Поэтому люди все равны, и никто не имеет права ставить себя выше других, ведь в финале, который у каждого одинаков, лишь пожелтевшая оболочка, закопанная в землю или пепел, развеянный в воздухе.
За этими мыслями возникает сильное желание догнать автобус и покромсать свиную морду на гуляш. Поступить так можно, но только теоретически, так как машина уже далеко.
Ёжусь, смотрю на черный небосвод, бреду домой к тараканам - единственным живым существам, которые нормально реагируют на соседство со мной.
* * *
Странно, но в детстве бабушка считала меня очень талантливым. Она даже пыталась отдать меня в музыкальную школу. Но мои способности оказались настолько отвратительными, что даже не помогло веское слово соседки тети Раи, которая имела какие-то прихваты в ГОРОНО. У учителей, которые сидели на вступительном экзамене, были такие лица, будто по стеклу провели куском пенопласта, да ещё так громко, словно приставили к нему микрофон, когда я открыл рот и спел несколько начальных нот. Потом были ещё несколько кружков и каких-то секций. Подробностей сейчас я уже не помню, они пролетали мимо сознания, как посещение участкового врача.
Я очень любил животных. Нет, не подумай, дорогой слушатель, что я отрывал лапы у кузнечиков, а потом живьем поджигал кошек и собачек. Ни в коем случае. Я мог часами играть во дворе с щенками, которые жили в подвале нашего дома, обожал толстого соседского кота, который любил вальяжно разваливаться на кухонном окне и сквозь дрему наблюдать за неспешной протекающей мимо него жизнью снаружи. Но у деда была аллергия на любую шерсть, поэтому мы не могли завести даже маленького хомяка. Так я и сидел все каникулы напролет либо в квартире, поедая многочисленные пироги и отращивая тем самым непомерный, уродливый живот, который на фоне худых плеч и таких же ног смотрелся как набитый доверху мешок, готовый вот-вот лопнуть, или сидел с собаками у подвала.
В армию меня тоже не взяли. Иначе, думаю, моя хрупкая и бесполезная жизнь оборвалась бы там очень рано. Я состоял на учете у психиатра и с каким-то зашифрованным диагнозом мне выдали военный желтый билет.
Помню, как в кабинете у хирурга надо мной смеялись тупые сверстники, готовящиеся отдать свои пустые головы под машинку и надеть зелёную форму, чтобы потом, полтора года драить сортиры и плац. Но я не был в обиде на них, так как чтобы унизить человеческое достоинство, у унижаемого оно должно хотя бы быть, а я не понимал, что в "здоровом" коллективе социальная значимость самца измеряется размером его рогов. Да мне и не надо было этого.
Так и плыл по течению, а точнее сказать, гнил в библиотечной каморе и искренне был убежден, что все сущее на земле подвержено лишь деградации, а отнюдь не развитию. По крайней мере, думал именно так до своего первого убийства, о котором я уже рассказывал. После него было ещё много смертей. Разных. Но все они были пропитаны красным цветом. У кого куртка, у кого шарфик, одна странная девушка выкрасила волосы в красный цвет, за что и поплатилась жизнью. Я до сих пор помню, с каким трудом и одновременно наслаждением снимал с аккуратного черепа скальп, стараясь раньше времени не испортить крашенную гриву.