– Я думал, мы договорились. Если ты помнишь, мы это обсуждали в Лондоне. Сперва речь шла о пятистах, потом – о двухстах пятидесяти, зато эти деньги будут к концу недели. Мне был бы удобен чек. Я переслал бы его сегодня этому человеку, он получил бы завтра с утра.
– В жизни не слышал такого бреда!
– Ты не хочешь дать мне эти деньги?
– Конечно, не хочу, – отвечал герцог, ловя и жуя усы. – Еще чего! – прибавил он для ясности.
Этим и кончился пир любви.
– Нет, какая чушь! – прервал тяжкое молчание герцог Данстабл. – Зачем тебе луковый суп?
Быть может, воспоминание о недавнем единстве душ побудило Рикки к откровенности. Он знал, что откровенность опасна, но, в конце концов, есть шанс, что старик растрогается (мистер Плум беговых времен определил бы этот шанс 8 к 100). Самые жестокие люди умилялись истинной любви.
– Я собираюсь жениться, – сказал он.
Если герцог умилился, он этого не выдал. Глаза его вылезли, как у креветки, усы – опять взметнулись.
– Жениться? – воскликнул он. – То есть как жениться? Не дури.
Рикки начал день с любви ко всякой твари и не хотел сдаваться. Но ему показалось, что с дядей Творец немного перебрал.
– Нет, какая чушь! – повторил герцог. – Как ты можешь жениться? С наследства ты получаешь два пенса в год. Стишков не хватит на сигареты.
– Вот я и хочу купить кафе.
– Хорошенький вид у тебя будет! Нет, это надо же! Суп!
Совладав с собой, Рикки промолчал. Лучше промолчать, решил он, чем перегородить пути к примирению блестящим ответом. Правда, такой ответ никак не приходил в голову.
Усы взметались и падали, словно водоросли в час прибоя.
– А у меня? – продолжал герцог. – Мало этих стихов! «Что поделывает ваш племянник, – изобразил он любопытного друга, почему-то фальцетом. – Он дипломат? Ах нет, он в гвардии? В суде?» – «Прямо сейчас! – ответил он своим голосом. – Пишет стишки». Молчат. Стыдно им. А теперь еще этот суп! Нет, такой…
Рикки густо покраснел. Характер его, не очень мирный, уже поигрывал мышцами, как акробат перед трюком.
– И вообще, зачем тебе жениться? – спрашивал дядя. – А? На какого черта?
– Да так, понимаешь, – ответил стихотворец. – Хочу подгадить этой барышне. Очень уж она противная.
– Что-о-о?!
– А нечего спрашивать! Почему люди женятся! Женюсь, потому что нашел лучшую девушку в мире.
– Ты сказал, она противная.
– Это я пошутил.
Герцог пожевал усы и выплюнул с видимым отвращением.
– Кто она такая?
– Ты все равно не знаешь.
– Кто ее отец?
– Да так, один.
Герцог стал зловеще-спокойным, как вулкан, который себя сдерживает.
– Ясно. Понятно. Из самых низких слоев.
– Нет!
– Не спорь. В общем, ясно. Денег ты не получишь.
– Хорошо. А ты не получишь свиньи.
– Что?
– То самое. Ни малейшей свиньи. Моя цена – двести пятьдесят фунтов за штуку. Если ты уплатишь эту мелочь, я, так и быть, забуду, что ты оскорбил девушку, родством с которой мы должны гордиться.
– Не пори чушь. Ясное дело, она из подонков общества. Нет, как мои племянники умеют влипнуть, уму непостижимо! Я запрещаю тебе жениться на этой выскочке.
Рикки глубоко втянул воздух. Лицо его походило на грозовое небо.
– Дядя Аларих, – выговорил он, – я не трону старика, который вот-вот сойдет в могилу…
Герцог дернулся от удивления:
– Что ты говоришь? Какие могилы?
– Такие, – твердо ответил Рикки. – Щадя твою старость, я не дам тебе в зубы. Но я скажу, что ты – мерзкий и гнусный гад, жиреющий уже полвека, когда пролетарий голодает. Противно смотреть. Бр-р-р! До свидания, дядя Аларих. Лучше нам расстаться, а то я сорвусь.
Бросив на герцога взгляд, какой не надо бы бросать племяннику, Рикки ушел, а герцог остался, ибо встать не смог.
Поднял его холодный голос, раздавшийся сбоку:
– Простите, ваша светлость?
– А? Что?
Руперт Бакстер был сдержан. Он не любил, чтобы в него швыряли яйца, и не смягчался от того, что бросок был очень метким.
– Полисмен сообщил мне, что надо отвести машину от входа в это заведение.
– Вот как, сообщил? Пошлите его к черту.
– Если разрешите, я поставлю ее за угол.
Герцог не ответил, пораженный блистательной мыслью.
– Эй вы! – сказал он. – Садитесь.
Руперт Бакстер сел. Герцог в него вгляделся. Да, убедился он, этот может тащить свинью, сил хватит. Только что казалось, что Рикки замены нет, – и вот, пожалуйста!
– Свиней крали? – спросил он.
– Нет, – холодно ответил Бакстер.
– А вот сегодня украдете, – сказал герцог.
Рикки пошел в кабачок, чтобы утишить душевную боль; и правильно сделал. Крушение надежд, обвал воздушных замков очень неприятны, но пиво Г. Оуэна, эта жидкая Полианна, как-то помогает увидеть хорошую сторону. Поставьте кружку королю Лиру – и он мягче отнесется к буре.
Во всяком случае, на Рикки оно произвело чудотворное воздействие. Погоревав несколько часов после беседы с дядей Аларихом, он вошел в кабачок сломленным человеком, а к встрече с мистером Плумом был достаточно бодр.
«Деньги, – напомнило пиво, – еще не все. Смешно и подумать, что умный, молодой, предприимчивый поэт не изыщет тысячи способов раздобыть их. Но главное – не они, главное –
