— Да и увильнешь от ответа на самый простой вопрос. Но знайте же раз и навсегда: ничто так не отвращает человека прямого, как подозрительность. Вы, месье, мне не доверяете — что ж, и я буду относиться к вам соответственно.
— Мадемуазель, я заслужил бы презрение куда большее, когда бы нарушил данное другу слово.
— Да ведь вам все равно не удалось меня обмануть, вы всего лишь подражаете дипломатии своего друга. Ненавижу дипломатию: она годится разве для трусов и обманщиков. А вам не приходило в голову, месье, что я просто могу знать этого господина, с крестиком из белой тесемочки? Я прекрасно знаю маркиза д’Армонвиля. Как видите, вы напрасно себя утруждали.
— Не могу ни подтвердить, ни отрицать вашу догадку.
— Этого и не требуется. Но зачем было унижать женщину?
— Что вы говорите, мадемуазель! Я никогда бы себе этого не позволил!
— Вы притворились, будто узнали меня, — а это ложь. Не то из прихоти, не то от равнодушия, вы разговаривали со мною так, словно перед вами не живой человек, а всего лишь костюм! Наговорили мне комплиментов и тут же сделали вид, что обознались. Ну что ж! Верно, в мире не осталось уж честности и прямоты.
— Право, мадемуазель, вы составили обо мне превратное представление.
— Вы обо мне тоже: я оказалась не столь глупа, как вы ожидали. Я прекрасно знаю, кого надеялись вы развлечь своими комплиментами и меланхолическими разглагольствованиями и кого вы с этой похвальною целью здесь разыскивали.
— Кого же? — потребовал я.
— Скажу, но с одним условием.
— Что за условие?
— Вы признаетесь, если я окажусь права.
— Вы ко мне несправедливы, — возразил я. — Я никак не могу признать, что намеревался говорить с какой бы то ни было дамою в тоне, который вы сейчас описали.
— Что ж, на этом я не настаиваю; но только, когда я назову даму, вы обязаны подтвердить, что я права.
— И я непременно должен вам это обещать?
— Разумеется, нет; вас никто не принуждает. Но лишь на таком условии я согласна продолжать разговор.
С минуту я колебался; но откуда ей знать? Вряд ли графиня успела поведать кому-то о своей тайне; к тому же маске в костюме Лавальер никак не может быть известно, кто сидит рядом с нею, кто скрывается под черным домино с красным крестом на груди.
— Согласен, — сказал я. — Обещаю.
— Но вы должны дать слово чести.
— Хорошо. Даю вам честное слово.
— Ну что же, тогда эта дама — графиня де Сент-Алир.
Я был несказанно удивлен и смущен, но, памятуя мое обещание, сказал:
— Должен признать, я действительно надеялся, что нынче вечером меня представят графине де Сент-Алир. Но могу вам также дать самое честное слово, что графиня ни в малейшей степени не подозревает, что я ищу знакомства с нею. Более того, она, по всей вероятности, вовсе не помнит о моем существовании. Я имел однажды счастье оказать ей и графу маленькую услугу, но, боюсь, слишком пустячную; графиня не стала бы вспоминать о ней долее одного часа.
— Мир не так неблагодарен, как вы полагаете. Да хотя бы он и был таковым, все же есть сердца, которые искупают этот грех. За графиню де Сент-Алир я отвечаю как за себя: она никогда не забывает доброты. Правда, она не всегда может открыть свои чувства, ведь она несчастлива.
— Несчастлива! Так я и предполагал! Что же до остального… Вы польстили мне, великодушно желая утешить, но надеяться на действительное внимание графини я не смею.
— Месье, если я говорю, что я подруга графини, то, стало быть, немного знаю об ее натуре; мы доверяем друг другу и кое-какие секреты — мне, быть может, известно больше, чем вы думаете. Например, об одной пустячной услуге, память о которой, по-вашему, должна быть столь недолговечной.
Разговор занимал меня все более. Как все молодые люди, я был готов к шальному риску, и мысль о том, что преследование замужней дамы само по себе неприлично и отвратительно, меня вовсе не тревожила; к тому же задето было мое самолюбие и взбудоражены страсти — непременный двигатель подобных романов. Образ прекрасной графини совершенно вытеснил в моем сердце красавицу Лавальер, вернее — ее двойника, сидевшего предо мною во плоти. Право, я многое бы отдал, лишь бы услышать, что моя Дульсинея не забыла рыцаря — того, кто с одною палкою в руке бросился ради нее под саблю разъяренного драгуна — и победил.
— Вы говорите, что графиня несчастлива, — сказал я. — Какие же тому причины?
— Причин немало. Муж ее ревнивый и деспотичный старик. Разве одного этого не довольно? Но даже когда она избавлена от его общества — ее гнетет тоска и одиночество.
— А вы? Разве вы с нею не подруги? — возразил я.
— Думаете, подруги достаточно? — отвечала она. — Ей ведь некому больше открыть свое сердце.
— Так не найдется ли в этом сердце уголка и для друга?
— Спросите ее сами!
— Но как это сделать?
— Графиня вам подскажет.
— Как?
Она отвечала вопросом на вопрос:
— Вы остановились в Версале?
— Нет. В версальских гостиницах мест не было, и я нанял комнату в «Летящем драконе», что стоит на краю парка Шато де ла Карк.
