— Да это минутное дело, — проговорила любимая спутница жизни дяди Эйнара.
— Я отказываюсь, — сказал дядя. — Отказаться — дело и вовсе секундное.
— Я все утро трудилась как проклятая. — Жена потерла свою стройную спину. — А ты и помочь не хочешь? Уже и погромыхивает, вот-вот ливень начнется.
— Пусть начнется, — угрюмо возразил Эйнар. — Не подставлять же мне себя под молнии, только чтобы высушить твое белье.
— Но ты ведь такой проворный, — улещала его жена. — И не заметишь, как сделаешь.
— Повторяю: я отказываюсь. — Огромные брезентовые крылья нервно шуршали за его негодующей спиной.
Жена дала ему тонкую веревку со свежевыстиранным бельем — сотня предметов. Дядя Эйнар покрутил веревку в руках; на его лице было написано отвращение.
— Так вот до чего дошло, — пробормотал он горестным тоном. — Вот до чего, вот до чего. — На глазах у него выступили злые, едкие слезы.
— Не хнычь, а то снова его промочишь. Ну, поднимайся, сделай круг, и вся недолга.
— Сделай круг, — передразнил он голосом низким, замогильным и смертельно обиженным. — А дождь, а ливень — это ладно, это пусть!
— Если б на дворе было солнечно, я бы не просила, — резонно заметила жена. — Если ты откажешься, вся моя стирка пойдет коту под хвост. Придется развесить белье по всему дому…
Это заставило дядю Эйнара решиться. Что он смертельно ненавидел, так это гирлянды белья, от которых в доме нет проходу, только и кланяйся им на каждом шагу. Он подпрыгнул. Шумно расправил огромные зеленые крылья.
— Но только до ограды у выгона, — оговорил он.
— Отличненько! — Жена рассмеялась от облегчения.
Разворот: прыжок, как на пружине, и крылья, ласково жующие прохладный воздух. Гигантской петлей потянулась от дома над полями веревка, затряслось мелкой дрожью, роняя капли, белье, и растворилась в воздушном потоке последняя влага, и произошло это все быстрее, чем вы бы выговорили: «У дядюшки Эйнара есть зеленые крылья!»
— Лови!
Спустя минуту он вернулся, и сухое, как попкорн, белье легло на чистые одеяла, разостланные женой на месте приземления.
— Спасибо, дорогуша! — крикнула жена.
— Угу! — отозвался он, нырнул под яблоню и застыл там в задумчивости.
Красивые, шелковистые крылья дядюшки Эйнара висели у него за спиной, как паруса цвета морской волны, и громко шуршали, стоило ему чихнуть или резко обернуться. Он был одним из немногих представителей семейства, чьи таланты были у всех на виду. Прочая родня (родные и двоюродные братья, племянники), обитавшая по мелким городкам в разных концах земли, владела всякими фокусами, недоступными глазу, или обладала особой сноровистостью пальцев или зубов, умела летать по воздуху в образе сухого листа или бегать по лесам в образе волка. И им простые смертные были не очень страшны. Не то что человеку с большими зелеными крыльями.
Нельзя сказать, что он не любил свои крылья. Ничего подобного. В молодости он имел обыкновение летать по ночам. Ночь — самое то время, чтобы разгуляться обладателю крыльев. День таит в себе опасность — всегда таил и будет таить, но ночью… ах, ночью пари сколько хочешь над дальними странами и морями. Совершенно безопасно. Это был сплошной восторг.
Но теперь он не мог летать по ночам.
Несколько лет назад, после очередного Возвращения (члены Семьи собирались в Меллин-Тауне, Иллинойс), изрядно нагрузившись благородным алым вином, дядюшка Эйнар летел домой, на один из европейских горных перевалов. «Ничего со мной не случится», — бормотал он заплетающимся языком на долгом пути под утренними звездами, над холмами, что грезили о луне. И тут за Меллин-Тауном грянул гром небесный…
Опора линии электропередачи.
Попалась птичка! Адский жар! Фонтан синих искр, молотящий в лицо. Отчаянно дернув крыльями, он вырвался из плена проводов и упал.
