…И вот под эти сердитые окрики, под резкие звуки фортепиано, под громкий смех гостей между этими двумя никому не нужными людьми был заключен сердечный союз. Без любви и привязанности так холодно жить. Доживая, чистая любовь согревает жизнь, как солнечные лучи весной…
Сидя около Наташи, в полузабытьи закрывшей глаза, Николай Васильевич с грустью смотрел на нее и думал, какая она маленькая и одинокая, растет без ласки отца и матери, никому не дорога, лишена детских радостей, не знает веселья… Положим, Петенька жалеет Наташу, но ведь у него есть своя дочь, да еще он боится Марью Ивановну. Наташу же некому пригреть… А какой ребенок не жаждет ласки, не льнет к доброму человеку!..
— Липочка поет «Приер дивиер»… Я буду петь… Дядя Коля… дядя… Я боюсь… Дядя Коля… Мне страшно… Спрячьте меня, — бредила Наташа.
Николай Васильевич то гладил ее по голове, поправлял подушку, подносил пить, то сжимал свою голову руками и что-то шептал. Он давал сам себе обеты не бросать и оберегать девочку на ее жизненном пути, сделать для нее что-то хорошее, что — он и сам еще не знал, но все ему казалось теперь возможным и достижимым.
Под утро гости стали расходиться. Наташа заснула. Николай Васильевич вздохнул и, поминутно посматривая на заснувшую девочку, изо всех сил стараясь не шуметь, принялся мыть и убирать посуду.
Наташа выздоровела. Это была одна из тех детских болезней, которые возникают неожиданно, но скоро проходят. Между тем Николай Васильевич за то время, что девочка пролежала в кухне на сундуке, сильно изменился, даже осунулся, тревожась за нее. Он бродил как тень и твердо выдерживал обещание, данное племяннице.
Наташа поправилась, перебралась на свое место — в залу, за диван, и Николай Васильевич повеселел.
Похудевшая, слабенькая девочка сияла тихим счастьем, точно болезнь переродила ее.
Раз тетка ушла за провизией, а Наташа, улучив свободную минутку, вбежала в кухню.
— Дядя Коля, наши сегодня на весь вечер в гости уйдут! — радостно шепнула она, рассмеялась и захлопала в ладоши.
Этим было сказано многое: обоим представился веселый вечер, разговоры, пение, игра на флейте. Такие светлые минуты нечасто выпадали на их долю.
— Твой «почтенный дядюшка-флейтист» сегодня совсем с ума спятил, — говорила Липе вернувшаяся Марья Ивановна. — Представь, душенька, стирает в корыте полотенца и ухмыляется во весь рот. Вот сокровище-то!
— Ах, и не говорите мне о нем! — ответила Липа.
Наташа догадалась, чему улыбался дядюшка, и в ее больших глазах мелькнул задорный огонек.
Вечером, как только хозяева скрылись за дверью, девочка была уже в кухне.
— Ну, дядя Коля, давайте теперь играть на флейте, — весело подпрыгнув, сказала она.
— Погоди, Наташечка… наши еще не успели далеко отойти. Услышат, тогда нам плохо будет. И кухню вот надо прибрать…
— Как мы с вами давно на флейте не играли! Я все ждала, ждала, когда-то они уйдут. Как я рада! А вы, дядя Коля, рады, что они ушли? — болтала Наташа.
— Конечно, нам с тобой вдвоем-то посвободнее. Только они ведь хозяева, Наташечка… Тут уж их воля…
— Играйте, играйте же скорей! Сначала мою любимую, знаете, так тонко-тонко-тонко, а потом — как птичка…
Зазвучала флейта. Николай Васильевич переиграл все, что знал. Наташа спела «Ваню и Таню».
— Слушай, Наташечка, выучи-ка «Среди долины ровныя»… Это самая лучшая на свете песня. Ты послушай-ка, что это за песня.
И Николай Васильевич тихо запел своим надтреснутым голосом:
— Очень хорошая песня! Такая жалостливая, — вздохнула Наташа, когда певец замолк. — Спойте, дядя Коля, еще раз. Научите меня…
Они запели вместе.
Вечер проходил весело. Наташа уже без помощи дяди второй раз спела «Среди долины ровныя». Прислонившись к плите, сложив на груди руки, она с увлечением выводила вслед за флейтой:
— высокой, чистой нотой закончила девочка и, закинув назад головку, прикрыла глаза и развела руками.
— Чудесный у тебя голосок, Наташечка. Наверное, ты певицей будешь. Повтори-ка это место еще раз.
— снова затянула маленькая певица.
— Это что такое?! — неожиданно раздался раздраженный голос.
Николай Васильевич выронил из рук флейту. Наташа вздрогнула и пошатнулась.
