Конечно, Азиз ос-Салтане сразу же по прибытии подкосила его надежду на акушерок, заявив, что даже Зивар, знаменитая повитуха, ни под каким видом не берется за выкидыш.
Дустали-хан, который по-прежнему лежал на животе, сказал:
— По-моему, остается только одно: любой ценой подыскать человека, который согласился бы хоть на несколько дней взять в жены Гамар. Я думаю, этот… ну, Мамад-ага волочильщик — он ведь не женат.
— И тебе не стыдно, Дустали? — возмутился дядюшка Наполеон. — Чтоб Мамад-ага стал нашим зятем? Чем потом смыть этот позор?
— Господи, пошли мне смерть! — принялась причитать Азиз ос-Салтане, заливаясь слезами. — Того ли я желала для моей бедняжки!..
Маш-Касем, прислуживавший гостям, влез в разговор:
— Насчет Мамад-аги вообще думать нечего.
— Почему, Маш-Касем?
— Да потому что хворь у него.
— Что за хворь такая?
— Да он, бедный, как бы сказать, не мужчина вовсе.
— А ты откуда знаешь?
— Мужчина или нет — это его забота, это к делу не относится, — вскипел дядюшка.
— Моменто, ага, тут не мешало бы разобраться, может получиться, что мы будем вынуждены… Ну, Маш-Касем, объясни, с чего ты взял, что Мамад-ага не мужчина?
— А зачем врать? До могилы-то… Я, конечно, своими глазами не видал, но слыхал насчет этого от Эбрахе-бакалейщика. А он слышал от жены пекаря, а она Ага-Резы, галантерейщика, а Ага-Реза — от жены Ширали, а жена Ширали — от парнишки Сеид-Абулькасема, а парень — от человека, которого я назвать не могу…
— Как это не можешь?
— Хоть на куски режьте, не скажу! Потому как из числа ваших родичей, значит.
— Моменто, а что нам, собственно, выяснять — мужчина он или не мужчина, ведь тут уж и без него работа сделана!
— А вот я знаю одного человека, который для очень даже подходящий, — продолжал Маш-Касем. — Вот его бы уговорить, человек он почтенный, ни в чем не подведет… Ну, да ведь он тоже из Гиясабада.
— Это кто же такой?
— А помните, прошлый год ходил тут один гиясабадец — он еще с инспектором Теймур-ханом пришел, на, извиняюсь, покойного Дустали-хана?
— Так это Практикан Гиясабади?
— Да. Помню, в тот день, когда он пришел и Гамар-ханум увидел, у него так слюнки и потекли… Он говорил, очень уж ему охота жену взять, чтобы как налитая была. В Гиясабаде сильно уважают, чтоб женщина была полная да осанистая.
— Заткнись, Касем! — заорал дядюшка. — Чтоб Практикант Гиясабади стал нашем зятем?… Нет, честь и совесть тоже кой-чего стоят!
— Ну, а этот гиясабадец, — с невозмутимой улыбкой продолжал Асадолла-мирза, — он, значит, мужчина?
— Ей-богу, зачем врать? До могилы-то… Своими глазами я, конечно, не видал… Но в Гиясабаде других не водится. Женщины Кума и Катана, и исфаханские женщины, да и тегеранские бабенки тоже прямо умирают по гиясабадцам… Вот один мой земляк…
Нервы дядюшки Наполеона не выдержали. Он с такой силой ударил об стол четками, что нитка лопнула и вся низка с треском разлетелась по углам:
— Вы бы хоть меня постыдились! Всякой наглости есть предел…
Но Асадолла-мирза с самым серьезным видом твердо произнес:
— Моменто, при чем тут наглость? У непорочной девицы было помрачение рассудка. То ли Аллахварди, слуга сардара, то ли другой бесчестный злодей навлек на нее эту беду. Аборт грозит ей смертью. Значит, остается один выход: найти ей мужа. Но и это, оказывается, угрожает вашей чести и репутации, хотя самой девице от того и горя мало. Она-то готова родить просто так, без всякого мужа, и растить своего ребенка. Или вы полагаете, что генеральские и ханские сынки прибегут ее сватать?
— Вам следовало бы знать, что…
— Да знаю я, знаю, что вы скажете. Дочь такого-то, внучка такого-то не должна выходить замуж за безвестного практиканта… Что ж, если вы знакомы с бароном Ротшильдом, отправьте ему телеграмму, чтобы высылал свадебные подарки невесте.
Все в ужасе смотрели на дядюшку, но вопреки ожиданиям он не рассердился, а если и рассердился, то сумел подавить раздражение, только тихо сказал:
— Возможно, вы правы. Мое вмешательство неуместно — здесь присутствуют ее мать и отчим, пусть сами решают.
Обычная улыбка заиграла на губах Асадолла-мирзы.
— Да, отчим у нее в самом деле человек почтенный и добрый! Спит-почивает, будто это и не его дело.
Дустали-хан, который с самого начала обсуждения хранил молчание, оторвал голову от подушки и, закричал:
— Асадолла, клянусь отцом, если ты еще раз…
— Моменто, моменто, — прервал его Асадолла-мирза, — приношу глубокие извинения, что прервал сей невинный ангельский сон.
— Асадолла, прекрати, пожалуйста, эти шутки! — резко сказал дядюшка. — У меня теперь нет ни малейших сомнений, что эта история — часть генерального плана, цель которого — мое уничтожение. Разработан он этим безродным индийским шпионом, приведен в исполнение его слугой, но вдохновлен, разумеется, другими!
Асадолла-мирза засмеялся:
— Значит, по-вашему, англичане направляют к каждому своему врагу дюжего детину, чтобы тот обесчестил его племянницу?!
Тут дядюшка разозлился всерьез:
— Не болтай чепухи, да и не умничай слишком! Не дорос ты еще против меня, старого волка, хвост подымать!
