Дустали-хана прямо затрясло от злобы, жилы на его шее надулись, он посмотрел на дядюшку, который взглядом призывал своего любимца успокоиться. Между тем отец, нанеся удар, принялся спокойно чистить огурец. Асадолла-мирза хотел отвлечь гостей от этого инцидента, но тут Дустали-хан не выдержал:
— Что же вы с такими взглядами насчет равенства и братства не пускаете к себе в дом родного племянника? Помните тот случай, когда он пришел к вам за помощью, а вы — с полицией — выставили его на улицу?
Отец, стараясь сохранить хладнокровие, возразил:
— Его профессия тут ни при чем. Это произошло из-за того, что он растоптал свое человеческое достоинство, из-за того, что он стал наркоманом, пристрастился к опиуму. Он запятнал мою честь…
Дустали-хан так рассвирепел, что, не владея собой, завопил:
— А-а, собственная честь вам небось дорога, а честь семейства, принадлежащего к высшей аристократии страны, нет?!!
Дядюшка хотел было его утихомирить, но от злости слова у него застряли в горле. Зато отец опять не упустил случая ввернуть:
— Вы что же — хотите поставить на одну доску господина Гиясабади, человека уважаемого и почтенного, и какого-то мальчишку наркомана?
— Как будто этот не наркоман! — ляпнул сгоряча Дустали-хан.
Не успели гости, пораженные и испуганные вспыхнувшей ссорой, вмешаться, как Нане-Раджаб, опрокинув вазу с фруктами, крикнула страшным голосом:
— Да ты понимаешь, что говоришь?… Ты и все твое семейство и в подметки моему Раджабу не годитесь!.. Еще раз подобную глупость сболтнешь, я тебя так вдарю, что ты собственными зубами подавишься… У, морда бесстыжая!.. Пошли, Раджаб, нам здесь не место!
Дустали-хан, окончательно выйдя из себя, взвизгнул:
— Заткнись, старая ведьма! Чтоб ты сдохла, тварь бородатая!
Нане-Раджаб сорвалась с места и, прежде чем ее смогли удержать, влепила Дустали-хану увесистую оплеуху. Дустали-хан хотел пнуть старуху в живот, но попал ей по ляжке, она громко завопила от боли, вслед за ней закричала во всю мочь сестрица Практикана:
— Злодеи, разбойники, матушку мою уби-и-или!
Не теряя времени, она тоже кинулась на Дустали-хана. Завязалась настоящая потасовка. В этот момент Асгар-Трактор, дружок сестры Практикана, долгое время, видимо, сдерживавший свой гнев, одним прыжком подскочил сзади к Дустали-хану, обхватил его поперек туловища и помчался со своей ношей к бассейну посреди двора. Он с такой силой швырнул туда тело Дустали-хана, что всех гостей окатило водой с ног до головы…
Суматоху, шум и гам, которые поднялись после этого, я описать не в силах. Но уже через полчаса наш дом совершенно опустел. Столы, стулья, вазы с фруктами и сластями в беспорядке валялись на земле. Мать, забившись в угол, беззвучно плакала, а отец, заложив руки за спину, нервно мерял шагами двор. Время от времени он останавливался и, вперив взор в темный сад, что-то невнятно бормотал.
Это была одна из самых скверных и печальных ночей в моей жизни. Наутро я упросил мать, чтобы мне разрешили погостить у кого-нибудь из родных, живущих поблизости: я чувствовал необходимость некоторое время побыть на нейтральной территории.
Когда я через два дня вернулся, то с изумлением увидел, что между нашим домом и домом дядюшки Наполеона протянулась через весь сад изгородь в полтора метра высотой, из четырех рядов колючей проволоки, так что даже кошке было не пролезть.
— Здравствуй, Маш-Касем, с добрым утром.
— Здравствуй, родимый. Чего это ты так рано поднялся? Милок, раз уж ты встаешь в такую рань, ты бы взял да и помолился, совершил бы намаз, как положено!
— Ладно, Маш-Касем… Я и сам решил, когда вырасту… ну, когда учиться кончу, непременно стану молиться…
— Ну, голубчик ты мой, для этого и расти не надобно. Вот у меня был один земляк…
Нет, если дать ему пуститься в воспоминания, удобный случай будет упущен! Я прервал рассказ:
— Маш-Касем, можно тебя попросить передать записку Лейли?
— Ты, видать, опять забрал себе в голову эти выдумки про любовь? Известно ведь, что такие дела добром не кончаются… «Кто за девушкой припустит, только счастие упустит». Сказал бы я тебе кой-чего, да уж и не знаю…
Маш-Касем на мгновение задумался. По его виду я догадался, что произошло какое-то новое событие. Волнуясь, я спросил:
— Это про меня и Лейли?
— Нет, совсем наоборот даже. А ты уж возомнил…
— Маш-Касем, ну прошу тебя, пожалуйста, скажи!
— Упаси боже… Честному человеку болтать ни к чему. Нет, правда — зачем врать?! До могилы… Ничего и не было.
Я опять стал его упрашивать. То ли сердце Маш-Касема смягчилось, то ли он не смог совладать со своей природной болтливостью, но только он кивнул и сказал:
— Такое дело, значит, — подошло время свадьбы Лейли-ханум с Пури-агой.
— Что? Свадьба? Да как же так?! Маш-Касем, умоляю, не скрывай от меня ничего. Заклинаю тебя всем самым святым, открой мне, что тебе известно.
Маш-Касем сдвинул шапку на затылок, почесал лоб и сказал:
— Понимаешь, недуг Пури-аги начисто излечился. Значит, средствия доктора Насера оль-Хокама славу свою оправдали.
— Маш-Касем, прошу тебя, всю правду говори! Что случилось? Что ты знаешь?
